lopuhin svyat innokentiy hersonskiy

На рубеже двух веков мы переживаем момент, который дается переживать не всякому поколению, а только одному из двух, и если нам именно выпало на долю переживать такой момент, то на нашей обязанности лежит достойно помянуть тех, кто поработали и потрудились для того, чтобы этот век не прошел бесплодно для человечества, а оставил по себе достойные следы в истории, и особенно тех, кто в течение его участвовали в созидании царства Божия на земле чрез возведение человечества к предназначенному ему духовному совершенству. И благодарение Господу Богу — минувший век представляет нам поистине блестящую плеяду именитых служителей отечественной церкви, которые яркими светилами блистают на историческом небосклоне даже пред взорами современного поколения и которые будут тем ярче сиять, чем дальше наше время будет уходить в глубь вечности. Воспомянем же главнейших из этих славных деятелей на ниве царства Божия на земле и в ряде очерков представим галерею исторических портретов, имеющих напомнить нам о тех, кто добре пасли стадо Христово и словом учения ярко озаряли небосклон часто омрачавшегося заблуждениями и безумствами века. И прежде всего представим очерк жизни и деятельности того славного иерарха-витии, столетие рождения которого отпраздновала (15 декабря 1900) вся православная Россия (1857 г.).

Среди сонма славных иерархов минувшего века одним из славнейших имен навсегда останется имя знаменитого херсонского архиепископа Иннокентия, который поистине блестящим метеором пронесся по небосклону XIX века нашей церковной истории. Человек гениальной натуры, он был всесторонним ученым-богословом, во многих отношениях опередившим свое время, блестящим проповедником — русским Златоустом, пленявшим сердца людей, и самоотверженным пастырем, готовым полагать душу за паству свою. Отметим главные черты, с этих именно сторон характеризующие личность знаменитого отечественного архипастыря.

К сожалению, о раннем детстве его, как заметил уже один из первых его биографов, тоже не менее знаменитый Макарий Булгаков, ничего не известно, и в этом отношении Иннокентий разделяет одинаковую участь со многими другими великими людьми, которые обыкновенно из неизвестности сразу выступают пред изумленными современниками во всю меру своего исполинского возраста, возбуждая невольное удивление: кто это и откуда? «Не сын ли плотников из презренного городка?!» — говорили некогда даже о Величайшем из великих. Известно только, что он был сын священника Орловской епархии. И нельзя не удивляться, сколько эта серая духовная среда, эти безвестные священники, — сколько они таят в себе духовной мощи, чтобы по временам давать таких знаменитых деятелей, составляющих украшение нашей истории. Какие только деятели не выходили из этой серой, безвестной среды, и внезапно являлись огромными светилами на нашем историческом небосклоне. Но при этом для историка не может быть не интересной и та вообще историческая обстановка, среди которой родился и вырос наш знаменитый святитель. Он родился накануне века, в то время, когда весь христианский мир находился в необычайном возбуждении от совершавшихся в нем мировых событий. После бурь французской революции и побед небывалого воителя все с трепетом ожидали наступления нового века, опасаясь, не принесет ли он полного крушения мира, не явился ли в лице Наполеона страшный антихрист-разрушитель? Эти слухи еще в более преувеличенном виде расходились по отдаленным углам и дебрям, и конечно, они не прошли и мимо того орловского городка Ельца, где родился великий святитель. Накануне века он родился среди этого общего возбуждения, среди этих слухов о войнах и крушениях целых царств, и — кто может уследить, как это общее возбуждение отразилось на гениальном ребенке. Детство его опять протекло под впечатлениями самых тревожных слухов, а 12-летним мальчиком он со всей Россией уже переживал нашествие дванадесяти языков, двинутых французским воителем на Россию, и, конечно, слышал, как в народе говорили: «настали последние времена!» Но это были не последние времена, а начало обновления, величия и славы России, и когда молодой Иван Борисов проходил среднее образование, то уже сознательно мог следить за тем, как действительно Россия, освободившая всю Европу от ига забывшегося баловня судьбы, возведена была на небывалую высоту политического могущества, и конечно, вместе со всем русским обществом ощутил то почти осязательное действие длани Божией, которое обнаружилось во всех этих глубоко поразительных событиях. Тот прошедший по всему нашему обществу ток мистицизма, который обнаружил всю глубину русской души, не остался чужд и душе такой впечатлительной личности, как Иван Борисов; но в то время, как в отношении менее сильных натур он оказался чуть не подавляющим, у будущего святителя этот мистицизм только углубил и еще более согрел его светлый ум, который впоследствии проявлялся в блистательных проповедях и речах Иннокентия в дивном сочетании глубокого чувства с светлой мыслью.

Эти высокие качества в нем замечены были еще в духовной семинарии, где он своими «задачками» и проповедями удивлял не только товарищей, но и наставников. Окончив курс первым студентом, он поступил в Киевскую Духовную академию, и там юный талант его развернулся во всей красе.

Там в кругу избранных, даровитых юношей он яснее сознал свои необыкновенные дарования, стал дорожить ими, почувствовал жажду благородного соревнования и — со страстью, с увлечением отдался наукам так, что нередко целые ночи проводил за книгами. Справедливость требует заметить (говорит митроп. Макарий в своем биографическом очерке)[1], что в академии Иван Борисов более сам образовывал себя через чтение, размышление и упражнение в сочинениях, нежели через лекции наставников, которые вообще далеко не удовлетворяли его. С захватывающим интересом поглощая целые книги от начала до конца, даже целые системы философов, он, как это замечается у многих даровитых воспитанников, обыкновенно делал экстракты из прочитанного, и такие экстракты нередко набрасывал в конце самых книг. Все это чрезвычайно обогащало его восприимчивый ум, и его обширные познания высоко ценились товарищами, пред которыми он, по их просьбе, нередко излагал и раскрывал учение того или другого философа с такой ясностью, легкостью и подробностью, что изумлял всех и совершенно затмевал лекции профессоров. Особенное значение он придавал сочинениям, над которыми работал с увлечением. Обдумав предмет всесторонне, он затем писал сочинение прямо набело. Через два-три дня затем он пересматривал написанное и, если оно почему-либо не удовлетворяло его, писал другое сочинение на ту же тему, иногда и третье, чтобы подать наставникам то, какое сам считал лучшим. Этим он приобрел навык — писать с такою стройностью и блеском, которыми отличаются вообще его произведения. Пред наступлением экзаменов он бегло прочитывал лекции, которыми дотоле мало занимался, и, имея большую подготовку и огромный запас знаний, приобретенный через чтение книг, всегда отвечал блистательно, превосходя и тех воспитанников, которые прилежно корпели над лекциями. При начале академического курса у него еще были соперники, и один из них, отлично приготовленный, хотя и менее даровитый студент воронежской семинарии Ставров, занимал даже первое место в списке. Но впоследствии, особенно с поступлением в высшее отделение академии, все единогласно — и профессора и студенты — отдавали пальму первенства Борисову, как головой стоявшему выше своих товарищей: даже сам бывший его соперник говорил, что в списке на первом месте надо поставить Борисова, а затем, оставив несколько мест незанятыми, уже на седьмом или восьмом писать Ставрова. В высшем (богословском) отделении Борисов особенно усердно занимался составлением проповедей, и в нем все более и более раскрывался тот блестящий проповеднический дар, который сделал из него русского Златоуста. При этом он, будучи знаком с французским языком, тщательно изучал таких великих мастеров проповеднического слова, как Массильон и Бос-сюэт, но главнее всего воспитывался на несравненных творениях величайшего из великих проповедников, именно св. Иоанна Златоуста. Все это предвещало в нем необыкновенного проповедника, каким он действительно и сделался впоследствии.

Окончив курс академии 23-летним юношей со степенью магистра, Борисов вступил на поприще педагогической деятельности, и великим для него шагом было то, что он, как лучший воспитанник, был назначен в образцовую столичную духовную семинарию инспектором и профессором церковной истории и греческого языка. Тут он сразу обратил на себя внимание начальства своими необыкновенными дарованиями и через семь месяцев был назначен ректором Александро-Нев-ского духовного училища, где принял монашество с именем Иннокентия и рукоположен в иеромонаха. Для молодого ученого монаха мало простора было в училище; он жаждал более достойного его дарований поприща, и был назначен бакалавром богословских наук в столичной духовной академии, где вскоре сделан был инспектором, а затем экстраординарным профессором богословских наук и возведен в сан архимандрита (1826). Очевидно, молодой орел почувствовал себя в своей сфере и начал быстро совершать свой полет. В аудитории, пред жаждущими знаний юношами, он чувствовал прилив необычайного вдохновения. Профессорская кафедра под ним превращалась в трибуну, и он увлекал студентов своей вдохновенной речью, которая «из уст его вещих сладчайшею меда лилася». Лекций он не любил писать, видя в этом обузу для своего склонного к вольным и широким полетам ума, а свой предмет излагал наизусть, с жаром, с воодушевлением, живою, свободною, часто разговорною речью, но всегда изящною, общепонятною и чуждою всякой напускной учености, так часто ищущей прикрыть свое внутреннее убожество велемудрой фразеологией. Самые предметы, которые он преподавал — Основное и Обличительное Богословие, — давали особый простор его уму, и молодой профессор мог во всем объеме обнаружить блестящие стороны своего редкого таланта и обширного образования. Светлость и нередко оригинальность взгляда на важнейшие вопросы науки, быстрота и проницательность в соображениях, непреоборимая диалектика и близкое знакомство с современным состоянием не только богословия, но и философии на Западе — таковы были отличительные черты в преподавании Иннокентия. В то же время он быстро приобрел себе обширную известность и вне академии своими проповедями. Он их произносил еще не много, лишь по назначению в Александро-Невской лавре и Казанском соборе, — но слава о нем успела уже разнестись по столице, и слушать его собиралось множество народа.

Проповеди эти обыкновенно помещались в академическом журнале «Христианское Чтение», что сразу благотворно повлияло и на оживление самого журнала. Этот старейший из наших духовных журналов (основан в 1821) после первых лет оживленной энергии по разным неблагоприятным обстоятельствам до крайности ослабел: подписчиков было мало, средств на издание почти никаких, и журнал едва влачил свое существование, пробавляясь случайным материалом, по большей части наскоро составляемым проповедниками и малоназидательными размышлениями. Но вот в лице молодого инспектора явился вдохновитель, который вместе с двумя своими знаменитыми сотоварищами Гер. Петр. Павским и Вас. Бор. Бажановым, тогдашними бакалаврами академии, порешили поднять упадающий журнал. Магическим жезлом своего великого таланта Иннокентий коснулся почти мертвеца — и совершилось чудо: журнал ожил и с того времени быстро начал расти и развиваться, привлекая все больше внимания и интереса в кругу читателей. А когда впервые появились на его страницах «Последние дни земной жизни И. Христа», то книжки «Христианского Чтения» брались нарасхват и читались всеми с небывалым наслаждением. Если прежде журнал почти совсем не расходился, то теперь все его экземпляры расходились до конца и многие жаловались, что не могли достать этих книжек. Судя по-теперешнему, кажется не трудно было бы помочь беде — именно переиздать, выпустив 2-е издание книжек, в которых ощущалась сильная нужда. Так редакция и предполагала сделать; но нужно помнить, что это было в тот период, когда вследствие известных политических обстоятельств повсюду наступила самая тяжелая реакция — боязнь всего нового и свежего. В кругах блюстителей благонамеренности очень легко зародилась подозрительность, старавшаяся объяснить себе это общее увлечение статьями молодого даровитого ученого-монаха не просто достоинствами произведений его блестящего пера, — а особым одушевляющим их духом опасного неологизма, как тогда назывались все умственные произведения, выходившие за пределы господствовавшего повсюду мертвого формализма и схоластики. И поразительная вещь, что этого рода подозрительность была не только среди начальства, но поддерживалась и среди самих сотоварищей даровитого Иннокентия, быть может находя себе глубочайший источник в том обидном для бездарностей факте, что Иннокентий, как говорит его биограф Макарий, «затмевал своих сотоварищей». Все как-то дичились этих трех друзей, а некоторые даже с язвительностью прямо в глаза называли их неологами. Рассказывают любопытный по этому поводу случай. Однажды все трое друзей горячо обсуждали между собой какой-то важный богословский вопрос, быть может вопрос о составе ближайшей книжки журнала. При этом некоторые из представителей старого духа, присутствуя в том же помещении, острословили на их счет, а один бесцеремонно заметил вслух: «Вот они неологи!» Вспыхнув от негодования, Гер. Петр. Павский повернулся лицом к сказавшему и громко произнес: «Да, именно неолухи!» — чем заставил прикусить язык неудачного острослова.

Вот среди каких обстоятельств приходилось действовать молодому духовному орлу, который только расправил свои могучие крылья. И чем же вызывалась эта недостойная подозрительность? Лучшим произведением нашей богословской литературы не только того времени, но и всего XIX века, — да и не только нашей богословской литературы, а всей христианской. Чтобы убедиться, что это не преувеличение, достаточно сказать два-три слова об этом знаменитом сочинении. В сочинении «Последние дни земной жизни Иисуса Христа» гений Иннокентия создал произведение, в котором блистательно применен замечательный для того времени метод исследования жизни Иисуса Христа. Читая его даже теперь, на рубеже XX века, невольно изумляешься, как гений русского богослова мог предвосхитить метод, сделавшийся достоянием науки только уже гораздо позже, когда благодаря массе новых открытий в области географии и археологии св. земли и вообще древности стало возможным иллюстрировать все подробности евангельской истории данными из области вообще исторического и археологического знания. В то время и на Западе это знание было распространено слабо, а до нас доходили только самые ничтожные обрывки. И несмотря на это, Иннокентий, не имея себе прецедентов не только у нас, но и на Западе, задался грандиозной целью дать этому знанию самое благороднейшее, какое только возможно придумать, приложение, именно воспользоваться им с целью иллюстрировать жизнь Богочеловека, и именно в последних днях Его земной жизни. И тут мы видим, как, действительно, Иннокентий мастерской рукой пользуется всем собранным им материалом, как он всякую черту евангельской истории умеет пояснить подходящей археологической или географической подробностью, и притом так, что эти подробности отнюдь не нагромождаются одна на другую — в беспорядочную массу, за которой теряется главный предмет, а размещаются с мастерством художника, который из мелких мозаичных камней создает чудный образ — образ Богочеловека. Впоследствии, через полвека этот метод получил необычайное распространение — по мере того как все более накоплялся и умножался материал, доставляемый географией и археологией св. земли, равно как многочисленными открытиями древних памятников письменности. И теперь этого рода трудов много — даже, может быть, слишком много. Достаточно упомянуть хотя бы переведенные на русский язык труды Фаррара, Дидона, Гейки, Эдершейма. Все это новейшие труды того именно типа, первый гениальный образец которого дал наш гениальный богослов, который, можно прямо сказать, в этом отношении опередил свой век! Но потому-то именно этот новый метод и возбудил слепую подозрительность и даже — увы, с печалию приходится говорить об этом, — подвергся цензурному гонительству. Такова печальная участь гениев, неразлучная с их славой! Известно, что этою именно подозрительностью объясняется тот факт, что, несмотря на сильную потребность в новом издании разошедшихся книжек «Христианского Чтения», цензура не позволила сделать этого издания. Даже над самим автором знаменитого произведения учреждено было негласное дознание, простиравшееся на его лекции, в которых также подозревали «неологизм». Хотя дознание и не привело ни к чему более печальному, — но разве недостаточно печален уже и тот факт, что знаменитое произведение Иннокентия могло получить цензурное разрешение на издание в свет в качестве отдельной книги только через тридцать лет после появления его в журнале.[2] Поистине становится тяжело на душе при одной мысли о том, сколько препятствий приходится встречать на своем жизненном пути гениальным просветителям и благодетелям человечества...

С.-Петербургская академия имела счастье в течение шести лет питаться от плодов гениального ума и благороднейшего сердца Иннокентия. В 1830 году, уже будучи доктором богословия (1829), он был назначен на должность ректора родной ему Киевской академии. Оказавшись вновь под сенью родной «альма матер», среди вдохновляющих воспоминаний счастливого юношества, молодой ученый архимандрит всей душой отдался на служение воспитавшей его академии, и своим гением сразу оживил ее. В ней началась небывалая умственная деятельность, и то десятилетие, в течение которого во главе ее стоял Иннокентий, справедливо может быть названо самым блестящим периодом ее истории. В качестве профессора он взял на себя чтение лекций по Основному Богословию (так называемой религиогностике) и Догматическому Богословию, и его вдохновенные лекции приводили слушателей в изумление и восторг, так что студенты, выходя из аудитории, не знали как и величать своего несравненного ректора. Его гений вдохновляющим образом действовал и на всю корпорацию, среди которой началось благородное соревнование и выдвинулись славные профессора, впоследствии приобретшие себе громкое имя в науке и литературе, каковы Я. К. Амфитеатров — знаменитый гомилет, В. Н. Карпов — славный русский философ, Димитрий Муретов — впоследствии именитый преемник Иннокентия по херсонской кафедре, С. С. Гогоцкий — издатель философского словаря и другие. Заботясь о возможно более основательном философском образовании студентов, ректор затем обращал особенное внимание на развитие среди них любви к проповедничеству и искусства в нем: сам перечитывал их проповеди, призывал к себе авторов лучших из них и по целым часам беседовал с ними о том, как нужно писать и произносить проповеди, и этой наглядной, живой гомилетикой достигал превосходных результатов. Замечательна еще для того времени та особенность в воззрениях Иннокентия на образование, что он, сам человек всестороннего образования, желал, чтобы и студенты духовной академии не замыкались в узкий круг своего специального знания, неизбежно отчуждающий от живой действительности, и советовал им, не ограничиваясь кругом наук, преподававшихся в академии, заниматься чтением книг и по другим наукам, например, по астрономии и естественной истории, — совет, который и доселе еще не нашел себе прав гражданства в нашей духовной школе.

Работая над великим делом воспитания духовного юношества, Иннокентий в то же время и сам быстро мужал, рос и развивался духовно, что особенно заметно было на его проповеднической деятельности. Его ораторский талант получил необычайную гибкость и силу, и когда он произносил свои тщательно составляемые проповеди в Киево-Софийском соборе и лавре, произносил всегда без тетрадки, живою, захватывающею дух речью, то слава о его проповедничестве быстро разнеслась по Киеву, и слушать его собирались со всего города. Особенно силою красноречия и вдохновляющего чувства отличались его проповеди на дни страстной и светлой седмиц, впоследствии вышедших в особых сборниках под заглавием «Страстная седмица» и «Светлая седмица». И читая эти превосходные сборники, не знаешь, чему больше удивляться: силе ли и глубине воплощенного в них чувства, ясности мысли, быстроте и легкости богословской концепции, или изумительной стройности самого построения их и красоте слова. Поистине к нему более чем к кому-нибудь применимо название русского Златоуста, как и величали его уже слушатели-современники, съезжавшиеся послушать его со всех сторон, нередко издалека.

Рядом с проповедничеством шла и развивалась и его научно-литературная богословская деятельность, которая также достигла изумительной производительности. Об этом может свидетельствовать вырвавшееся у него однажды собственное признание. «Я удивляюсь, — говорил он однажды студентам, замеченным в праздности, — как вы не дорожите временем и мало делаете; в прошедшую сырную неделю и первую неделю Великого поста я написал около 80 листов!» Следовательно, по 40 листов в неделю, почти по 7 листов в каждый день, кроме воскресенья, и это в недели, занятые еще молитвами и богослужениями! Такая производительность впору какому-нибудь стенографу! Плоды этих трудов были многочисленны, и для помещения их он основал особый журнал «Воскресное Чтение», который быстро расцвел и сделался одним из самых распространенных журналов того времени. Тогда же задуман и отчасти исполнен им огромный труд «Сборник» исповеданий православной веры всех веков от начала церкви, и он подумывал даже об издании полного курса «Истории русской церкви», а также богословского словаря. Ни то ни другое не получило своего осуществления, так как новые служебные поприща в качестве епархиального владыки отвлекли его внимание от этой области. И поистине жаль, потому что мы через это лишились такого вклада в нашу литературу по Русской церковной истории, который, наверно, представил бы собою блестящий труд, не уступающий, а быть может и превосходящий знаменитый труд Карамзина по гражданской истории.

С 1840 года началось новое поприще в служении знаменитого иерарха — в качестве епархиального архиерея. Нем нет ни места, ни возможности подробнее останавливаться на этой стороне его деятельности, в которой он также повсюду (в Вологодской, Харьковской и Херсонской епархиях) оставлял по себе добрую славу мудрого администратора, неутомимого проповедника и просветителя. Отметим только еще один момент в его жизни, когда он выступил во всем величии своего архипастырского мужества, за что славный историк Погодин провозгласил его «великим гражданином Русской земли». Это было в тяжкую годину крымской кампании, когда огромный флот соединенной Европы начал громить черноморские порты, производя повсюду ужас и смятение. Не смутился только доблестный архипастырь херсонский, паства которого именно и подверглась вражескому нашествию. Он не только спокойно оставался в своем архиерейском доме, когда от сыпавшихся ядер все прятались по подвалам, и даже служил в соборе, составлявшем самую видную цель для неприятельских пушек, громивших Одессу, но и порешил лично явиться среди доблестных защитников Севастополя и влить в них своим пламенным архипастырским словом новое мужество. И его посещение многострадального Севастополя представляет собою поистине небывалую картину в истории. Все грознее наступал враг на твердыни Севастополя, все более суживалось железное кольцо траншей и бастионов, которым враги порешили задушить Севастополь с его отважными бойцами. Ядра и пули сыпались градом, и смерть носилась над головами русских воинов, ежеминутно поражая то того, то другого. Всякая земная помощь сделалась недействительной, оставалась только надежда на высшую помощь небесную, — и ее-то возвестить и явился среди этого смертоносного ада знаменитый архипастырь! Когда он переправлялся в Севастополь с северной стороны бухты на южную, где именно и кипел самый отчаянный бой, неприятельские ядра полетели в его катер, и только каким-то чудом он уцелел, причем одно ядро упало у кормы, а другое у носа катера, а затем среди ужасов разрушения, среди поистине ада, разверзшего свою пасть и изрыгавшего огонь и смерть, великий святитель священнодействовал, благословлял и воодушевлял измученных борьбой героев на новые подвиги за веру и царя! Какой еще нужен пример пастыря, полагающего душу свою за овец своих.

Таков был Иннокентий Херсонский. Он был поистине одним из великих духовных светил нашей церкви XIX века. Один из почитателей его проповедей, выражая свой восторг от прочтения его «Светлой седмицы», писал ему: «Ваша „Светлая седмица" — светла как бриллиант!» Расширяя это сравнение на всю личность нашего святителя, мы с полным правом можем сказать, что, когда беспристрастная история, разобравшись в сутолоке лиц и дел отходящего в вечность нашего многогрешного XIX века, найдет возможным и для него сплести исторический венок из имен его славнейших деятелей, то среди них истинным бриллиантом будет сверкать и имя Иннокентия Херсонского, как одного из блистательных гениев века. Да будет же священна его память для нас, и да почерпаем в истории его личности силу и бодрость к неустанному служению церкви, отечеству и духовной науке в том именно духе, в каком служил этот славнейший представитель минувшего века.

Эта статья представляет собой речь, произнесенную 15 декабря минувшего года на торжественном Акте СПб Духовной академии в память Иннокентия Херсонского по случаю столетия со дня его рождения (15 декабря 1800 года).


[1] См. в сборнике Погодина «Венок на могилу Иннокентия Херсонского». С. 21 и сл.

[2] Сам Иннокентий был положительно живой энциклопедией и одинаково знал гомилетику и геологию, патристику и анатомию, военное искусство и политическую экономию, был не только богослов, но и всесторонне образованный человек, стоявший на уровне века. — Ст. Погодина.