batalov sobor spaso evf monast

Баталов А.Л. К вопросу о датировке собора Спасо-Евфимиева монастыря. В кн.: Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь в истории и культуре России. Материалы научно-практической конференции (15-16 октября 2002 г.). Владимир – Суздаль, 2003. С. 40-50.

Значение XVI столетия для истории русской святости давно уже и мно­гообразно прокомментировано. Общерусское прославление местнопочитаемых святых определило и одно из направлений в храмостроительстве царство­вания Иоанна Васильевича IV и его преемников. Общепризнано, что интен­сивное строительство храмов, посвященных новым русским чудотворцам, на­чинается с конца 1540-х гг. Воздвижение новых храмов при Иоанне IV связа­но не только с включением места погребения в церковное пространство. Происходит и перестройка соборов, под сводами которых уже находились мощи новопрославленных святых, лежащие или под спудом, или обретен­ные ранее и поставленные в аркосолиях. Обетное строительство стало одной из форм прославления новых чудотворцев. Поэтому частота обновления хра­мов над мощами чудотворцев могла не связываться с прагматической необ­ходимостью. Так, известны случаи, когда при Грозном разбираются камен­ные соборы, построенные при его отце.

Подобная строительная история объединяет два монастырских собора, переживших две кардинальные перестройки в течение XVI столетия. Это соборы Никитского Переславского и Спасо-Евфимиева монастырей. Напомним, что первый известный достоверно каменный собор Никиты Мученика был воздвигнут над местом погребения св. Никиты Столпника при Василии Иоанновиче. В 1564 г. он был полностью перестроен по обету после рождения царевича Иоанна. Аналогичную судьбу имел и собор Спасо-Евфимиева монастыря. Каменный храм, возведенный при Василии III, также не пережил XVI столетие. При этом удивительным образом совпадает и интер­претация пространственной структуры. В отношении собора Никитского монастыря в 1940-е гг. сложилась версия, согласно которой придел собора начала XVI столетия был сохранен при перестройке 1564 г., став южным приделом дошедшего до нас собора. Также считается, что южный придел Спасо-Преображенского собора, посвященный св. Евфимию, является самостоятель­ным храмом, построенным в 1507-1511 гг. над погребением святого, к кото­рому позже был пристроен существующий ныне собор.

Сохранение постройки эпохи Василия III при сооружении новых собо­ров объяснялось не столько прагматическими соображениями заказчика, сколько отношением к сохраненным частям как к реликвии. Причем прояв­ление подобного отношения к преждебывшим постройкам в двух не связан­ных с друг другом обителях свидетельствовало о сложившейся традиции. Все это делало версию строительной истории собора Спасо-Евфимиева монас­тыря весьма правдоподобной в контексте средневековой культуры.

Но как же устоявшаяся в литературе модель соответствует самой архи­тектуре этих соборов и сведениям источников?

Прежде всего обратимся к единственному аналогу интересующего нас собора – т.е. к храму Переславского Никитского монастыря. Трактовка его строительной истории претерпевала в течение времени существенные изме­нения. Вначале его южный придел св. Никиты Переславского, так же как и придел св. Евфимия, считали самостоятельным отдельно стоящим храмом1. Однако затем в границах существующего собора была раскрыта южная сте­на храма Василия III, которая на востоке совпадала с южной стеной собора 1564 г.2 Тогда придел св. Никиты стали считать уцелевшим приделом начала XVI в., что, казалось бы, находило подтверждение и в архитектуре, наводящей на мысль об отсутствии единого строительного замысла. Это особенно за­метно на западном фасаде придела, где часть трифолия как бы поглощена кладкой стены собора, которая при этом меняет свое направление и откло­няется к востоку, огибая объем придела. Однако при новом натурном обсле­довании3 оказалось, что при отсутствии геометрической четкости в сочета­нии собора и придела их кладка выполнена вперевязку. Совпадение поря­довки стало особенно хорошо различимо на западном фасаде после отпаде­ния штукатурки. Полностью совпадает раствор и размер кирпича. Как уста­новил Г. Евдокимов, сумевший проникнуть на чердак придела, его барабан не имел окон именно со стороны стены существующего собора. Заметим, что и профилировка деталей придела типична именно для грозненского времени. Таким образом, нам приходится отвергнуть идею об их разновременности4. Соответственно и собор Спасо-Евфимиева монастыря лишается наиболее близкого аналога своей строительной истории.

Итак, устоявшаяся в литературе версия убеждает нас в том, что в Спасо-Евфимиевом монастыре в 1507–1511 годах над местом погребения была по­ставлена, как писал Н.Н.Воронин, небольшая меморативная церковь с запад­ной папертью. Какие же существуют основания для такого суждения?

Житие св. Евфимия не позволяет точно представить облик сменявших друг друга храмовых построек. Однако известно, что его погребение находилось в северной части заложенного им собора, так как св. Евфимий «у сиверских врат близ с(вя)т(а)го ж(е)рътвеника заложи себе гроб»5, т.е. или на солее пе­ред алтарной преградой, или, что вероятнее всего, он находился в аркосолии в северной стене в самом жертвеннике собора. Описание закладки новой со­борной церкви обнаруживает различие в местоположении гроба на севере в первом соборе и его обретении на юге: «но уже делоу наченшоуся великыя церкви, копающим ров в деснеи стране и обретоша гроб обложен три камени и бе покровен тцкама»6. Это противоречие уже в литературе XIX в. объяс­нялось тем, что новый храм заложили севернее старого. Именно тогда и ста­ли писать о пристройке собора 1507–1510/11 гг. к храму 1352 г., который якобы превратился в придельный и был освящен тогда же во имя преп. Евфимия7. В некоторых работах второй половины XIX в., считавших собор по­стройкой 1507–1511 гг., указывалось, что существующий южный придел и есть каменный храм XIV в.8 Когда в начале XX столетия сформировалась точ­ка зрения о перестройке собора Василия III в конце XVI века, различие во времени сооружения придела и собора не акцентировалось. К старой идее вернулись уже позже, и выводы о соборе 1507 года были перенесены на до­шедший до нас храм. Однако ее авторы были менее внимательны к источни­кам, чем их предшественники, и превратили придел в самостоятельную от­дельно стоящую церковь 1507 г. над погребением святого, что полностью про­тиворечит Житию преп. Евфимия.

Разберем существующие версии. Можно ли допустить, что собор Василия III был пристроен к собору XIV в.? В этом заставляет усомниться то, что одной из причин строительства нового собора названа была ветхость старо­го, что предполагает его разборку. Кроме того, Житие не дает никаких осно­ваний для такого вывода.

Так же невероятна и версия Воронина об отдельно стоящем бесстолпном храме. Прежде всего, Житие прямо говорит о том, что новый собор дол­жен был стать больше прежнего: «прииде емоу (т.е. архимандриту Кириллу) в сердцы... помысл…бе бо у них в обители церкви каменая мала к тому ж и ветха., тем же архимарит кирил помысли иноую церковь болши тоя воздвигнути...»9. И далее Житие называет строящуюся церковь «великой». Все это отрицает саму идею создания отдельной миниатюрной церкви над погребе­нием. Тем более, что само место погребения было, скорее всего, включено в границы собора 1507 г.

Таким образом, вопрос о разновременности придела и собора кажется нам надуманным. И дело не только в том, что Житие, подробно описываю­щее все постройки монастыря, в том числе и хозяйственные, не упоминает о наличии у собора 1507-1511 гг. придела, выделенного в отдельный объем. Известны случаи разборки храмов до половины высоты и возведения на их стенах новых сооружений, но примеров сохранения подобного придела в истории русской архитектуры нет. Кроме того, ни архитектурные формы, ни конструкция перекрытия придела св. Евфимия не свидетельствуют о време­ни Василия III. Свод, которым перекрыт придел св. Евфимия, можно условно отнести к типу «коробового свода, прорезанного распалубкой» (ил. 1). До не­давнего времени считалось, что подобный тип перекрытия возникает еще в начале 1510-х гг. в приделах собора Александровой слободы и становится рас­пространенным в середине–второй половине столетия. В одной их после­дних работ С.С. Подъяпольского были высказаны серьезные сомнения в строительстве собора Александровой слободы в 1513 г. и выдвинуты обоснован­ные аргументы в пользу его датировки временем Иоанна IV10. А это означа­ет, что все известные варианты подобного свода действительно возникают в среднерусской архитектуре только в середине столетия. Вместе с тем, возве­дение храма с выделенным в отдельный объем приделом – достаточно ис­ключительное явление для архитектуры не только 1510-х гг., но и всей пер­вой трети XVI века. Исключение составляет собор Спаса на Бору 1527 г. Но характерно то, что его приделы имели завершение в виде трифолия, что пред­полагало их первоначальное перекрытие крещатыми сводами. Поэтому и собор, и придел св. Евфимия по своей архитектуре относятся к более позднему периоду. И, наконец, самое главное: придела, освященного во имя св. Евфимия, и не могло быть в соборе 1507 г., так как обретение мощей и их перенос в новую церковь не были сопряжены с церковным прославлением св. Евфимия, о чем косвенно говорит и Житие, описывая перенесение гроба препо­добного: «покрыша гроб пакы дцкама…с кадилом и свещами отпевше надгробныя»11, а не «молебныя». Характерно, что Житие при всем внимании к мелочам, ничего не сообщает об освящении такого придела.

 batalov image001

Ил. 1. Свод придела св. Евфимия

Существующий в настоящее время собор не имеет точной датировки. В литературе его датировали и серединой, и концом XVI столетия12, иногда на­зывая и конкретную дату 1594 г. Эта конкретная дата, видимо, была заим­ствована из рукописного описания суздальских церквей первой четверти XIX в., где мы читаем, что «ныне существующая церковь» сделана и соверше­на при государе царе и великом князе Феодоре Иоянновиче и при архиепископе Иове суждальском в 1594м сентября 2го освящена в 1596м авгус­та 6го»13. К сожалению, это известие не позволяет поставить точку в истории датировки монастырского собора, во-первых, из-за неизвестности источни­ка, а во-вторых, из-за того, что суздальский архиепископ Иов с 1592 г. был на покое, а в июне 1594 г. умер.

Заметим также, что ни одна из декларируемых датировок собора до сих пор не подвергалась обсуждению. По своим типологическим особенностям собор действительно находит аналогии среди соборов 1580-х гг. Именно в этот период, когда после перерыва, вызванного кризисом 1570-х–начала 1580-х гг., восстанавливается храмостроительство, возводятся монастырские соборы Вознесенского и Пафнутьево-Боровского монастырей. Они обладали не только схожими с интересующим нас собором пропорциями плана, но и выделен­ным в отдельный объем одним приделом, правда, размещенным не с юга, а с севера. С храмостроительством конца столетия собор сближают и особенности архитектуры придела преп. Евфимия. Эта близость проявляется, прежде всего, в пропорциях самого объема, в характерном для конца столетия определенном вертикализме, вызванном значительной высотой стен при небольшой площа­ди самого четверика. Характерна для архитектуры времени Феодора Иоанновича и конструкция перекрытия. В этот период она становится наиболее рас­пространенной и используется наравне с крещатым сводом. Таким сводом перекрыты приделы усадебных церквей Бориса Годунова в селах Большие Вяземы и Хорошово. Этот же свод использован и в приделе св. Ирины в соборе Пафнутъево-Боровского монастыря. Что же мешает нам безоговорочно при­знать, что собор с южным приделом был построен в конце столетия?

Препятствием становится радикальное отличие иконографии декора и его пластики от архитектуры того времени. Ее изучение показало, что осно­вой художественного языка становятся итальянизирующие мотивы. По ис­точникам иконографии декора все постройки конца XVI века разделяются на три группы14. Первая объединяет сооружения, где использованы схемы итальянизирующего декора, окончательно сформировавшиеся в 1560-е гг. после строительства собора Покрова на Рву (это такие постройки, как собо­ры Пафнутьево-Боровского, Владычного Серпуховского монастырей, церк­ви в селах, принадлежащих Ивану Васильевичу и Ивану Ивановичу Годуно­вым и другие). Вторая образована храмами, архитектура которых испытала непосредственное влияние Архангельского собора как образца. Прежде всего, здесь следует назвать собор Вознесенского монастыря. Их формы интер­претируются в других сооружениях, опосредованно использующих мотивы Архангельского собора и представляющих третью группу. При этом особен­ность этого периода в истории русской архитектуры в том, что, несмотря на различие построек по условиям заказа, месту строительства, итальянизирую­щий язык получает всеобщее распространение. Разумеется, при этом нет идентичности в точности повторения его мотивов, в степени их перефрази­рования, но отсутствует коренное различие между постройками на перифе­рии государства и в его центре. Московские формы проникают и на северо-запад (например, постройки Тихвинского монастыря), и на север, что оче­видно при рассмотрении архитектуры собора Антониево-Сийского монас­тыря, и в Поволжье, и в Казань, в эту своеобразную архитектурную колонию Пскова (собор Спасо-Преображенского Казанского монастыря).

При этом однородность иконографии сочетается в конце столетия с повторяемостью форм, что касается не только структуры декора, отдель­ных декоративных мотивов, повторяющихся в различных уездах, но и самой профилировки. Собор же Спасо-Евфимиева монастыря оказыва­ется абсолютно вне архитектурного контекста эпохи. Представить же, что именно этот монастырь оказался вне всех художественных процес­сов, вряд ли возможно, так как архитектурные формы других построек XVI в., церкви-колокольни Рождества Иоанна Предтечи и Успения Бо­городицы, напротив, обнаруживают общность с зодчеством второй по­ловины–конца столетия.

Кроме того, нельзя не обратить внимание и еще на одно обстоятель­ство. В известной описи собора 1660 г. нет ни одной иконы св. мч. Феодора Стратилата, Ирины Мученицы, Бориса и Глеба, Феодота Анкирского, Марии Египетской, преп. Ксении, Их отсутствие весьма странно для собора, построенного в конце столетия. Так же здесь не было и приде­лов во имя Феодора Стратилата и мч. Ирины, Бориса и Глеба, тогда как один из них, вероятнее всего, присутствовал бы в монастырском соборе, освященном в конце столетия (так, например, во многих соборах, освя­щенных в царствование Феодора Иоанновича, мы находим «парные» приделы во имя св. Феодора Стратилата и Ирины Мученицы, например, в Успенском соборе Троице-Сергиева монастыря, в соборе Зачатиевского монастыря, в соборе Пафнутьево-Боровского монастыря). Харак­терно, что когда Спасо-Евфимиевский монастырь в царствование Фео­дора Иоанновича, при архиепископе Гелактионе, строит храм св. Нико­лая Чудотворца в селе Анпилохове, то у храма, согласно благословенной грамоте 1596 г., были устроены приделы Феодора Стратилата и правед­ного Иова, т.е. во имя ангелов царя Феодора и патриарха Иова (или умер­шего к этому времени архиепископа Иова)15.

В действительности, по своей архитектуре собор тяготеет к несколь­ко другой эпохе. В его облике проявляется зависимость от архитектуры собора Покровского монастыря, проявившаяся в прямой цитации его архитектурных мотивов. Это и пропорции аркатурно-колончатого по­яса, и килевидная форма закомар, и упрощенные балясины в карнизе закомар, и импосты порталов, и многое другое. Подобное обращение к местным образцам характерно для вполне определенного периода в ар­хитектуре XVI в., начавшегося в 1540-е гг., после прекращения деятельности последних итальянских мастеров, бывших на службе Василия III. Именно в период регентства Елены Глинской и малолетства Иоанна IV начинается период активного монастырского строительства, четко вы­деляющегося на фоне практически прекратившегося государственного. Соборы киржачского Благовещенского, Княгинина, дмитровского Бори­соглебского, Введенского Подольного, московского Рождественского и других монастырей обнаруживают возвращение к так называемым «ста­ромосковским» формам. Именно для этого периода характерна ориен­тация на местные образцы. Собор Спасо-Евфимиева монастыря объе­диняют с этими постройками не только общая характеристика художе­ственного языка, но и конкретные архитектурные мотивы. Так, в памят­никах середины столетия оживает такой характерный мотив домонгольской архитектуры, как «грифы» на базах порталов. Только здесь они воз­рождаются в редакции раннемосковского зодчества. Они известны в соборе Благовещенского монастыря в Киржаче, а также в соборе дмит­ровского Борисоглебского монастыря. Были они и у порталов Спасо-Преображенского собора. Здесь их источником могли быть «грифы» баз собора соседнего Покровского монастыря, но по своей трактовке они ближе именно к репликам 1540-х гг.

В то же время собор Спасо-Евфимиева не мог быть построен в 1540-е гг., поскольку иначе бы Пространная редакция Жития, составленная ино­ком Григорием в середине XVI века, как допускает В. А. Колобанов, после соборов 1547–1549 гг.16, отметила бы это событие, связанное уже с об­щецерковным прославлением св. Евфимия и освящением во имя его пре­стола. Именно время официального прославления св. Евфимия и состав­ления Жития устанавливают нижнюю границу строительства собора, которое не могло начаться условно ранее 1549 г.

В конце 1550-х–начале 1560-х гг. происходит вторичная итальянизация архитектурного языка, связанная со строительством собора По­крова на Рву и появлением мастеров в Москве из Средней и Северной Европы. Однако за пределами столицы продолжает существование то ар­хаизирующее направление, в контекст которого встраивается архитек­тура нашего собора. И в этот период продолжается строительство храмов, активно использующих в своей декорации переработанные моти­вы среднерусского зодчества XV в. При этом в отличие от монастырских построек 1540-х гг. они все становятся пятиглавыми. Достаточно харак­терный пример этого направления – собор Богоявленского монастыря в Костроме и собор Микулина Городища. В отличие от сооружений конца 1530-1540-х гг. эти постройки характерны огрублением профилировки, окончательным отходом от принципов ее построения, внесенных итальянскими мастерами.

 batalov image002

Ил. 2. Собор Спасо-Евфимиева монастыря. Вид с востока

Для того времени характерны и капители лопа­ток Спасо-Преображенского собора, с их перевернутой выкружкой – характерной для того времени замены гуська. Прямые аналогии можно найти в соборе Богоявленского Анастасьева монастыря в Костроме, где килевидные закомары отсекаются от прясел стен антаблементом, близким по профилировке Спасо-Евфимиевскому, и в карнизах которого также использованы характерные упрощенные балясины (ил. 2, 3).

К таким постройкам принадлежит и собор Переславского Никитс­кого монастыря. Кроме общих стилистических особенностей, со Спасо-Преображенским собором его объединяют и конкретные декоративные мотивы. Именно здесь мы находим в карнизе центральною барабана ха­рактерные профилированные ниши, которым в суздальском соборе при­дано стрельчатое очертание, а в малых барабанах мы видим ступенча­тые кронштейны (ил. 4).

Кроме того, нельзя не обратить внимание на сходство сакральной топографии. Здесь также мощи святого почивали под сводами соборно­го храма с южной стороны, а придел, посвященный чудотворцу, нахо­дился через стену с юга.

Нельзя не отметить и такую архаичную для конца столетия деталь, связанную уже с устройством иконостаса, а именно, на белокаменные консоли под нижнее тябло, остатки кото­рых можно увидеть на западных гранях восточных столбов.

batalov image003

Ил. 3. Собор Богоявленского монастыря в Костроме. Вид с севера

 batalov image004

Ил. 4. Собор Никитского монастыря в Переславле-Залесском

Вид с запада на главы. Фото 1970-х гг.

Все это позволяет рассматривать вопрос о датировке нашего собора в границах 1550–1560-хгг. Перестройка его предше­ственника, как и в Никитском монасты­ре, была связана с прославлением свято­го и желанием возве­сти ему отдельный придел, выделенный в самостоятельный объем. Это соответ­ствовало новому на­правлению в храмостроительстве середи­ны – второй половины столетия, когда в рус­ле общей тенденции к созданию многопрес­тольных соборов фор­мируется разные ва­рианты многопридельных композиций.

Вероятно, как в Никитском монастыре, при перестройке было со­хранено местоположение мощей, поскольку, в существующем соборе, как и в храме 1507 г., они находились на юге, в приделе св. Николая Чу­дотворца, расположенного в дьяконнике17, где пребывали до их откры­тия и перенесения на солею в 1657 г.

_________________________________________

1. Впервые в печати такое суждение было высказано Н.Н. Ворониным (Воронин Н.Н. Древнерусские города. М.– Л., 1945. С.74; его же. Переславль-Залесский. М., 1948. С.30). Эта точка зрения не оспаривалась и исследователями, писавшими о бестолпных храмах с крещатым сводом (это суждение было принято и Л.А. Давидом и его диссертации – Из научного наследия Л.А. Давида// Реставрация и исследование памятников культуры. М., 2001. С.13) см. Ильин М.А., Максимов П.Н., Косточкин В.В. Каменное зодчество эпохи расцвета Москвы // ИРИ. М., 1955. Т. III. С. 468.

2. Такая версия была сообщена И.Б. Пуришевым, на что автор статьи ссылался в своей монографии (Баталов А.Л. Московское каменное зодчество конца XVI века: Проблемы художественного мышления эпохи. М., 1996. С.129).

3. Выездное заседание семинара по изучению древнерусского зодчества в составе А.Л. Баталова, Г.С. Евдокимова, Е.И. Рузаевой, А.В. Яганова, Д.Е. Яковлева.

4. Результаты нового исследования натурного исследования были систематизированы и изложены Г.С. Евдокимовым в докладе «О строительной истории собора Никитского Переславского монастыря» на конференции «Древнерусское зодчество: Новые открытия» 14 декабря 2001 года.

5. РГБ ОР. Ф. 242 Прянишникова. Ед.хр. 60. л.28 об.

6. Там же. Л. 52

7. Тихонравов К.Н. Описная книга суздальского Спасо-Евфимиева монастыря 1660 года. Владимир, 1878. С.1.

8. Сахаров Л.И. Историческое описание суздальского первоклассного Спасо-Евфимиева монастыря. М.,1905. с.60.

9. РГБ ОР. Ф.242 Прянишникова. Ед.хр.60.Л.51 об.

10. Подъяпольский С.С. К вопросу о датировке храмов Александровой слободы – Доклад на конференции «Древнерусское зодчество: новые открытия» 14 декабря 2001 г.

11. РГБ ОР. Там же. Л. 52 об.

12. Суздаль и его достопамятности. Вл., 1912. С37.

13. РГБ ОР. Ф. 256. Румянцевское собр. Карт. 177. Ед.хр.22.Л.12.

14. Подробнее см.: Баталов, 1996. С.214-248.

15. Акты суздальского Спасо-Евфимьева монастыря 1506-1608 гг./Сост. С.Н. Кистерев, Л.А. Тимошкина. М., 1998. С.474, № 251.

16. Дмитриева Р.П. Григорий// Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1998. Вып.2: Вторая половина XIV-XVI в. Часть 1: А-К. С.169-172.

17. О том, что мощи находились в южном предалтарии, прямо указывает опись 1660 г., составленная уже после их перенесения в наос собора. В описании иконостаса, местных образов и утвари в приделе св. Николая Чудотворца мы читаем: «у возглавия, где стояла чудотворцева рака» (Тихонравов К.Н. Описная книга. С. 20).