vorobjeva bog vezde

Содержание

Крестный путь игуменьи Олимпиады и сестер Акатовского Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря Начало Основание монастыря. Первые настоятельницы Сестры При новой власти Покорнейшее прошение «Святая артель» Монастырь или артель? Хитрая выдумка «Жизнь трудовая и дела святые» Об одной идее и ее правде Ясные выводы Дело игумении Олимпиады Заявление Ссылка Сестры после закрытия монастыря Аресты 30-х годов Март 1931 года Май 1931 года Июнь 1931 года Ноябрь 1937 года Март 1938 года Расстрелы Август 1937 года Январь 1938 года Январь 1938 года Март 1938 года Март 1938 года Размышления о мученических актах Благодатное место Письма архиепископа Варлаама игумении Олимпиаде Письма епископа Германа игумении Олимпиаде Письма епископа Германа послушнице Татьяне Харламовой Письма игумении Олимпиады послушнице Евдокии, находящейся в лагере Стихи игумении Олимпиады Песнь о северной ссылки Путешествие от Москвы до Усть-Цильмы 1930 год Июля 12 [старого стиля] Пересылка инвалидов из Усть-Цильмы в деревню Нерица Переселение инвалидов из Усть-Цильмы на Пижму и возвращение в Москву по домам Прощальный гимн Северу Прощальный гимн дорогой обители 5 марта 1892 года Список сокращений 

Книга содержит очерк о последней игумении Акатовского Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря перед его закрытием в 1928 г. Олимпиаде (Ивановой) и о некоторых сестрах обители, судьбу которых удалось проследить по материалам следственных дел и воспоминаниям знавших их современников. Впервые публикуются стихи игумении Олимпиады, подробно рассказывающие о ссылке в Северный край, некоторые из сохранившихся ее писем. В книгу вошли также ранее публиковавшиеся письма архиепископа Варлаама и епископа Германа (братьев Ряшенцевых) игумении Олимпиаде и акатовской послушнице Татьяне Харламовой, содержащие духовные наставления в русле православной святоотеческой традиции.

В 1928 году перестал существовать женский Свято-Троицкий Александро-Невский монастырь, находившийся недалеко от города Клина. Казалось, навечно прервалась в его стенах монашеская жизнь.

Во время северной ссылки последняя настоятельница, игумения Олимпиада, оплакивая монастырь, в котором подвизалась с юности, написала «Прощальный гимн дорогой обители». Долгие годы остающиеся в живых сестры, собираясь на особые монастырские праздники – в дни памяти святого Александра Невского, иконы Божией Матери Скоропослушницы, – пели эти стихи на известный грустный мотив:

Прощай, дорогая обитель,

Прощай, наша мать, навсегда.

Тебя нам уж больше не видеть,

В стенах не бывать у тебя...

Глубокая скорбь, излитая в них, охватывала поющих и слушающих. Монахини знали, что вера Христова неистребима, что есть другие, небесные обители, недоступные разрушению, но долгим казался путь туда, и жаль было своих монастырских храмов, любимых икон, монастырских стен, за которыми текла жизнь, так непохожая на то, что окружало их теперь.

Ни одной из акатовских сестер не пришлось сказать родной обители «здравствуй!», ни одна не дожила до восстановления в 2005 году бывшего Никольского храма Акатовского монастыря, при котором возникла небольшая женская монашеская община. Храм, вновь освященный во имя святого благоверного князя Александра Невского (с приделами во имя святителя Николая и великомученика Пантелеймона), получил статус патриаршего подворья. Трудами его настоятеля и сестер восстановлены многие постройки, налажено необходимое хозяйство.

29 мая 2013 года решением Священного Синода Русской Православной Церкви в Акатове учрежден ставропигиальный Свято-Троицкий Александро-Невский монастырь.

Памяти игумении Олимпиады и акатовских сестер, сохранивших свое монашество во времена гонений, посвящается эта книга.

Крестный путь игуменьи Олимпиады и сестер Акатовского Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря

Когда мы оглядываемся на богатую событиями историю нашего Отечества в XX веке, то два из них выделяются не только масштабами общенародной трагедии, но и возвышаются среди других как проявления жертвенности и высочайшей силы духа – это Великая Отечественная война и гонения на Русскую Православную Церковь.

История Акатовского монастыря – малая страница в великой книге истории нашего народа. Но через малое, через судьбы отдельных людей только и можно понять, что стоит за статистическими данными, за сухими формулировками специальных трудов, что значит преследование верующих силами государства.

Наш небольшой очерк, конечно, не полон. Давно ушли из жизни акатовские монахини, их близкие, наперечет и те, кто знали их, будучи детьми. Многое утрачено безвозвратно, и материалы следственных дел далеко не все обнаружены. Но и дошедших до наших дней документов и свидетельств достаточно для того, чтобы явить грядущим поколениям подвиг веры – вопреки давлению власти, «против течения» окружающей безбожной жизни.

Начало

Основание монастыря. Первые настоятельницы

Разные пути вели к созданию на Руси монастырей – подвижничество одинокого праведника, воля святителя или благоверного князя, царское повеление, а иногда и угодное Богу горячее желание мирянина, человека малоизвестного. В XIX веке жил в Клину купец – Федор Осипович Захаров, до отмены крепостного права крепостной крестьянин. Историки до сих пор спорят, было ли благом для крестьян освобождение в той форме, в какой оно было проведено. Федор Захаров сомнений не имел: от благодарного сердца он задумал построить каменный храм в честь святого князя Александра Невского, небесного покровителя двух государей – Александра Второго, отменившего крепостное право, и Александра Третьего, «на молитвенную память будущим поколениям о царях, благодетелях русского народа»1. При храме он собирался устроить общежительный женский монастырь на двенадцать человек, чтобы здесь возносилась непрестанная молитва о них. Федор Захаров пожертвовал для этого купленное им нежилое сельцо Акатово (Акатьево), 268 десятин земли для хлебопашества, мельницу на реке Нудоли и некоторый капитал для содержания сестер и начала строительства. Но разрешение Святейшего Синода на это предприятие, полученное в 1889 году, уже не застало его в живых.

Начало Акатовскому монастырю было положено в 1890 году указом митрополита Московского Иоанникия, которым назначалась начальница будущей общины – монахиня московского Алексеевского монастыря Евтихия. Ее заботами уже в первые месяцы существования общины была построена бревенчатая Троицкая церковь и собралось около семидесяти сестер. В следующем 1891 году в церковь были доставлены две иконы – Божией Матери Скоропослушницы, великомученика Пантелеймона – и часть святых мощей великомученика Пантелеймона, благословение Святой горы Афонской молодой обители. И очень скоро окрестное население полюбило службы в новой церкви: опытная в монашеской жизни и ревностная начальница много потрудилась для устроения церковного благолепия. В том же году было начато и строительство каменного Александро-Невского храма. По замыслу, это должен был быть большой пятиглавый собор в византийском стиле, но средств на его сооружение, несмотря на устройство собственных кирпичных заводов, не хватило. Так до 1917 года он и оставался недостроенным. Зато в короткие сроки, с 1902 по 1905 год, по желанию благотворителя, пожелавшего остаться неизвестным, был выстроен прекрасный Никольский храм, с приделом «во славу Царицы Небесной в иконе Ея Иверской», по образцу русских церквей XVII века2. Кирпич для строительства был употреблен монастырский – по-видимому, игумения отчаялась в получении средств для скорого завершения большого Александро-Невского собора. Два иконостаса с иконами соорудил на свои средства богатый крестьянин из деревни Загорье Клинского уезда, Никита Онисимович Волков.

За неполных девять лет жизнь общины вполне была благоустроена, сестры полностью обеспечивали себя своими трудами, и 12 мая 1899 года Акатовская община получила статус общежительного монастыря с наименованием его Свято-Троицким Александро-Невским, а настоятельница Евтихия была возведена в сан игумении. Она управляла монастырем до своей кончины в 1910 году3. При ней были возведены все основные монастырские постройки и, кроме того, две школы (одна из них с церковью во имя апостола Петра и преподобномученицы Евгении), гостиница и странноприимница за оградой.

Второй настоятельницей Акатовского монастыря стала игумения Анатолия, до этого назначения бывшая старшей монахиней Иоанно-Предтеченского скита Никитского монастыря Тульской губернии, скончавшаяся в 1916 году4, третьей и последней до закрытия обители – единогласно избранная сестрами в том же году монахиня Олимпиада. Распоряжением святителя Тихона от 10 (23) марта 1918 года повелевалось возвести настоятельницу Олимпиаду в сан игумении, «во внимание ее усиленных забот по благоустройству монастыря»5. Вскоре совершилось и возведение, и сестры поднесли ей в подарок икону Казанской Божией Матери. Перед кончиной она благословила этой иконой одну из своих послушниц, Ксению Зайцеву, а та передала другой верной душе, девушке, которая стала впоследствии монахиней, – и, как трогательный привет от почивших, как их благословение новым насельницам эта реликвия сохранилась и до наших дней. Надпись на обратной стороне иконы: «Сия святая икона – усердное приношение сестер Свято-Троице-Александро-Невского монастыря игуменье Олимпиаде в память ее посвящения 31 марта 1918 года».

Сведения о матушке Олимпиаде мы приводим из «послужных списков монахинь Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря», представленных ею «епископу Серпуховскому Арсению6, викарию Московскому 12 января 1917 года»7. Настоятельница обители, монахиня Олимпиада (в миру Вера) Марковна Иванова, девица, из мещанского звания города Москвы, образование домашнее), 45 лет (следовательно, год рождения 1872-й), поступила в число сестер общины 21 мая 1892 года, облечена в рясофор 5 сентября 1893 года, определена в число послушниц 30 октября 1895 года, пострижена в мантию 10 марта 1913 года. Послушания, которые она проходила в монастыре до 8 августа 1916 года – ризничая и старшая свечница. Из этого можно заключить, что родные внесли значительный вклад при ее поступлении в общину, и непривычным крестьянским трудом ей не пришлось заниматься. Но несомненно ее происхождение из простых горожан и небольшое светское образование – об этом говорят ее письма и стихи, сродни монашескому фольклору, с множеством простонародных слов. Мы особо отмечаем это, так как сохранилась легенда об аристократическом происхождении игумении Олимпиады – «из дворян», «баронесса», «из рода Романовых» (!). Несмотря на очевидную нелепость этой легенды, она имеет некоторое основание: люди чувствовали в матушке тот высокий аристократизм, который дается не рождением, а духовным трудом и благодатию Божией – смиренную и в то же время изящную простоту. Оптинский старец Нектарий происходил из крестьян, но его духовная дочь поэтесса Надежда Павлович, ученица Блока, вспоминает о его «манерах старого маркиза», которыми он приводил ее в умиление.

После сведений о себе матушка приводит сведения о девятнадцати монахинях (все в возрасте от 43-х до 80-ти лет) и 34-х рясофорных послушницах (не моложе 29-ти лет), указывает их послушание и дает свою оценку – в графе «каких качеств» ее рукой вписано: «очень хороших», «весьма хороших», «хороших», еще «способна», «смиренна», «усердна к послушаниям», «терпелива», «трудолюбива». Ни одной из сестер не высказано пред начальством какого-либо упрека, ни одна не получила отрицательного отзыва! Действительно, новая настоятельница сумела стать матерью многочисленному сестричеству. А кроме монахинь и послушниц, в монастыре проживали «на испытании» еще 107 насельниц. Среди них были и рясофорные послушницы, поступившие давно, в первые годы существования общины, но не «приукаженные», то есть не зачисленные официально. Но для будущих властителей все проживавшие в монастыре равно были «монашки» – так, впрочем, сознавали себя и сами сестры.

В таком составе монастырь встретил Октябрьский переворот 1917 года.

Сестры

Кто были эти монахини, послушницы и добровольные монастырские труженицы? В основном крестьянки Московской губернии, немногие происходили из духовного звания и мещан и из крестьян других губерний. Была одна 80-летняя монахиня Евстолия, вдова московского почетного гражданина, Елизавета Ивановна Вишнякова, поступившая в 1892 году – на ее средства благоустраивалась Троицкая церковь. Еще святитель Игнатий (Брянчанинов), размышляя о положении современного ему монашества и о причинах его упадка, отмечал, что люди из образованных сословий редко стремятся в монастыри, но из крестьянства монастыри притягивают к себе наиболее духовно-тонкие и чуткие натуры. Интересные воспоминания о послушнице Марии, последней акатовской руководительнице хора8, оставила знавшая ее Анна Александровна Митрофанова, жена священника отца Павла, служившего под Москвой, в Фирсановке: «Последний регент была необычным человеком, с большим талантом. В монастырь она пришла девочкой десяти лет, из лесной сторожки. Отец ее был лесником. Здесь, в лесу, она и родилась. Совсем маленькой она убегала в лес слушать, как поют птицы. А родители говорили ей, что в монастыре еще лучше поют монахини. Вот туда она и убежала учиться петь, не зная никакой грамоты. Родители ее были рады этому, так как она неспособна была ничего делать в доме. Долго ее не принимала матушка. Но настойчивость девочки, любовь к пению, прекрасный слух помогли ей хорошо овладеть музыкальной грамотой, и она была принята до совершеннолетия. За двадцать лет монастырской жизни она овладела скрипкой, и все спевки проводились под этот музыкальный инструмент...»9

И после революции, в начале двадцатых годов несколько молодых девушек были приняты в монастырь. В 1920 году поступила в Акатов Елизавета Орлова, немного позже Анастасия Бобкова (о них будет сказано ниже). В 1922 году Ксения Зайцева, Александра Барабанова, Прасковья Зимарева вместе пришли проситься в монастырь. Они были из одного села, ходили на богомолье, пятьдесят километров пешком, в Пешношский монастырь и там испросили благословение на монашество. Матушка не хотела их принимать, говорила, что монастырь не сегодня-завтра закроют, а находчивая Ксения ответила: «Хоть час, но наш будет», – и матушка приняла их10.

Не все поступали в монастырь по призванию. Были и сироты – девочки, которых родственники отдавали на воспитание в монастырь по бедности, и девушки, приходившие сами в поисках приюта. Конец XIX – начало XX века было временем ломки традиционного крестьянского уклада деревни, многие девушки должны были уезжать в города, устраиваться в прислуги, работницами на фабрики, для других же, чья душа стремилась к Богу и не хотела погружаться в заботы мира сего, лучшим выбором был монастырь.

При новой власти

В 1919 году монастыри стали повсеместно закрываться или преобразовываться в «трудовые артели». Такой ярлык, временно спасающий, получил и Акатовский монастырь. Из показаний игумении Олимпиады на допросе в 1929 году: «С 1919 года монастырское имущество было все описью сдано монастырской артели, а сама церковь отошла группе верующих – это церковное имущество было под описью передано группе верующих; описи составлялись в присутствии представителей власти».

В 1920 году скончался еще не старый, 46-ти лет, священник монастыря Петр Некрасов, служивший там с ноября 1911 года (его предшественник священник Михаил Надеждин был

переведен в церковь одной из московских богаделен). Сохранилось прошение отца Петра Некрасова в Московскую духовную консисторию о переводе его из Успенской церкви, остававшейся от упраздненной в XVIII веке Боголеповой пустыни Клинского уезда, на вакантное место в Акатовский монастырь, в котором обрисовано бедственное положение семейного священника на сельском приходе в те годы (кроме отца Петра, еще три сельских священника просили о переводе на это место): «Обрабатываю землю, лично несу тяжелый труд, свойственный привычному крестьянину, не терявшему сил на образование и школьную дисциплину, но и это занятие, при песчаной болотистой почве и неурожаях последних годов, не приносит выгод... Казенного жалованья по сие время не положено и не предвидится на будущие два года... К этому присоединяется еще унижение вследствие постоянного кредита и одолжения, коим есть предел, как и всякому терпению»11. Монастырь, хотя и был небогат, но имел все необходимое для постнической монашеской жизни и мог выплачивать священнику, помимо части кружечного сбора, жалованье из процентов с капитала, оставленного благотворителем.

Вместо отца Петра настоятелем Никольской церкви, теперь уже приходской, стал священник Владимир Багрецов, с 1904 года служивший в монастыре дьяконом.

У нас нет каких-либо сведений о жизни монастыря-артели в 20-е годы. Это было время трудное для всей страны. Крестьянский труд был привычным для акатовских сестер, но несомненно, как и другим подобным артелям, им приходилось теперь выполнять и повинности, навязываемые властями. До 1923 года игумения Олимпиада возглавляла «правление артели», но потом отошла от хозяйственных дел. Председателем стала Мария (?) Изюмова, через год ушедшая из монастыря, а затем Екатерина Черкасова, остававшаяся до закрытия артели.

В 1922 году разразился страшный голод, как следствие гражданской войны и антинародной политики власти. Под предлогом помощи голодающим по личному распоряжению Ленина по всей стране проводится кампания по изъятию церковных ценностей. Из церквей Акатовского монастыря было изъято множество серебряных предметов – ризы и венчики с икон, напрестольные кресты, препоясания и лампады, всего 76 наименований.

Протокол изъятия, составленный 3 мая 1922 года, и опись хранились у игумении и оказались подшитыми к делу 1929 года вместе с другими изъятыми у нее при аресте бумагами.

По благословению святителя Тихона с 1920 года Акатовский монастырь находился в составе Волоколамского викариатства. Очевидно, к этому году относится знакомство игумении Олимпиады с епископом Волоколамским Германом (Ряшенцевым) и через него – с его братом, в то время епископом Гомельским Варлаамом. Епископ Герман становится не только административной властью, но и духовным руководителем игумении Олимпиады. Отношения между владыкой и матушкой настоятельницей сразу же стали теплыми и доверительными, они оказались близкими по духу. Брат владыки Германа, епископ Варлаам, в 1923 году, перед назначением его на Псковскую кафедру, жил некоторое время в монастыре. В том же году, когда епископ Герман был сослан в Сибирь, матушка благословила послушницу Татьяну Харламову (Таню маленькую, как ее называли и за малый рост, и потому, что была еще другая послушница Татьяна) сопровождать его в ссылку. Какое значение имело для Акатовского монастыря руководство владыки Германа, говорит прошение от 18 июля того же года12, с которым настоятельница и старшие сестры обратились к епископу Верейскому Илариону, управляющему Московской епархией:

Покорнейшее прошение

По благословению Святейшего Патриарха Тихона с 1920 года имея своим духовным руководителем и епархиальным архиереем Преосвященнейшего Германа, епископа Волоколамского, всегда являвшего собою пример истинного пастыря Христова, твердого в вере и исповедании, обитель наша вместе со всею его паствою глубоко огорчена лишением такого пастыря, именно высылкою его в г. Березов, и предвидя возможность, что духовенство г. Клина снова будет ходатайствовать пред Вашим Преосвященством о переводе вверенной мне обители в Клинское викариатство и находя это неполезным во всех отношениях, усерднейше просим Ваше Преосвященство, впредь до возвращения епископа Германа принять обитель нашу под Ваше покровительство, и благословите во всех духовных нуждах и недоумениях относиться к Вашему Преосвященству, даже и в том случае, если в Клину будет опять пребывать епископ.

Недоверие к клинскому духовенству было вызвано массовым отпадением его в обновленчество в 1922 году.

1 августа 1923 года недавно вернувшийся из ссылки владыка Иларион (Троицкий) написал на этом прошении «согласен», а 15 ноября того же года этот молодой, отличавшийся яркими дарованиями святитель был снова арестован, приговорен к трем годам лагерей и больше не увидел свободы: в Соловецком лагере он получил новый срок, по окончании его во время этапа в новую ссылку заболел сыпным тифом и 28 декабря 1929 года скончался в ленинградской тюрьме. Ныне его святые мощи покоятся в московском Сретенском монастыре.

Духовная связь игумении с владыками Германом и Варлаамом впоследствии поддерживалась перепиской, матушка старалась помочь им и посылками.

В феврале 1924 года при Московском Совете создается Комиссия по использованию помещений бывших монастырей, при условии сохранения хозяйства имеющихся при монастырях артелей. В ответ на ее запрос президиум Клинского уездного исполкома сообщает, что в июле, с разрешения Моссовета, «для разряжения квартирного кризиса рабочих С.-Нудольской фабрики» были использованы пять домов вне ограды монастыря. Вновь созданная «комиссия для выявления жилой площади монастыря» нашла еще «372 кв. аршина свободной площади», два дома за оградой, двухэтажный каменный и одноэтажный деревянный, о передаче которых исполком и ходатайствует перед президиумом Моссовета.

«Переселение монашек произведено не будет, так как общая жилая площадь монастыря 2 656 кв. аршин при твердом санитарном жилом минимуме – в 16 кв. аршин вполне удовлетворит общину и не принесет для хозяйства последней ущерба»13.

Время относительной свободы при нэпе подходило к концу. Газета «Московская деревня» 24 июня 1927 года опубликовала следующую заметку (выписки из газет собирал священник бывшего Акатовского монастыря Владимир Иванович Багрецов, и они приобщены к следственному делу):

«Святая артель»

При старом режиме эту Акатовскую артель Спас-Нудольской волости Клинского уезда следовало бы назвать «богоспасаемой артелью», а теперь эту артель спасает местное покровительное УЗО14. Находится артель в местном монастыре. В артели имеется 90 членов, работают 30, а остальные ходят в монастырь замаливать грехи их, которые работают в артели <...> В двух верстах от этой артели находится с/х коммуна 8-й Октябрь. Возник вопрос о соединении коммуны с этой артелью. Акатовской артели это не понравилось. Чуют, что коммуна трутней не любит. Повели агитацию против председателя коммуны: он жид проклятый, хочет осквернить христианскую церковь... Артель продолжает быть самостоятельной. И не мудрено: сотрудники местного УЗО т.т. Милов, Лобов, Паннчик – это лучшие друзья «святой артели» <...> Долго ли еще будет существовать УЗО-спасаемая артель, неизвестно. Но пора бы ей и на покой вместе с т.т. Миловым, Лобовым и Паннчиком.

Чужак

Клинская газета «Серп и молот» 24 августа 1927 года поместила довольно обширную статью своего «рабселькора» Василия Озерова под названием «Монастырь или артель?» Приведем ее – как документ, характерный для эпохи. Статья отражает дух времени, стиль мышления новых «хозяев жизни», на многие десятилетия утвердившихся в нашей стране.

В порядке обсуждения

Монастырь или артель?

На лучших землях Нудольской волости засели вросшие в землю красные стены Акатовского монастыря. Дико там. В стенах кирпичных ежедневно звон колокольный. Пожалуй, что ничего существенно нового и нет в этих стенах, если не считать приютившихся там лесничество и агропункт. По утоптанным дорожкам ходят черные фигуры с притупленными взглядами, та же придавленность. Невольно сверлом упорная мысль-вопрос в голову лезет: неужели десять лет борьбы, а тут болото стоячее?

Хитрая выдумка

Из науки нам известно доподлинно, что каждое живое существо, попадая в трудные условия, приспосабливается, приобретает формы защиты от врагов. <...> Враги Советского Союза часто перекрашивают себя в красный цвет, для того чтобы удобнее жить и творить дела свои, так и Акатовский монастырь для своих спасений вывесил вывеску: «Трудовая сельхозартель». Хитрая выдумка, с ней монастырь спокойно живет на десятом году существования Республики.

«Жизнь трудовая и дела святые»

О святости монастыря говорить не приходится, каждый гражданин Нудольской волости о ней немало наслышан. Ругань. Неурядица. Недовольство жизнью. Народ немонастырский там часто бывает...

Одна монашенка скорбным голосом мне рассказала: «Смущают, и сама я чувствую, что мельчает вера моя, раньше молитву читаешь с чувством душевным, а теперь, как читаешь, нет того, пусто внутри».

Особо интересна там жизнь трудовая. Вокруг монастырских стен монашки обкашивают траву. Перед крестным ходом – пояснили они. Попробовали косы. Небитые. Все обточились, насажены неправильно. Не косьба, а мука. На работу гонят силком. Идут работать из-за порции обеда.

Некоторые «защитники» выставят довод: «Но ведь артель не убыточна!» Это, может быть, и верно, потому что труд членов артели ужасен. Я видел, как группа их косила луг. Жара невозможная, крестьяне давно уже бросили косить, а они еще косят, да примите во внимание состояние кос.

Ответ на вопрос о трудности получаешь один: «Мы и пришли сюда трудиться, грехи замолить». (Как совместить такой ответ с написанным выше: «на работу гонят силком», автор не объясняет. – А.В.)

По-моему, артель не убыточна благодаря адской работе одной части монашек, которых на это подталкивает религиозный фанатизм. И только.

Есть люди, которые пытаются доказать, что в артели есть много хорошего, нет, мол, убытка, если бы была плохая, давно бы разогнали и т. д.

Если считать за хорошее, что вместо игуменьи живут члены правления и ничего не делают.

Если считать за хорошее эксплоатацию части монашек и ничегонеделанье других.

Если считать за хорошее плохую пищу для рабочих монашек (хотя в монастыре не полагается жирных щей).

Если считать за хорошее барскую жизнь игуменьи, которая получает 50 процентов с церковных доходов и окружена десятком монашек (они же члены артели).

То любезные защитники будут правы.

Об одной идее и ее правде

Не знаю, где родилась эта идея, но уверен в несовершенное™ ее. Эта идея такова: можно монашек перевоспитать через организацию артели. Ее наивность ясна. Как может артель перевоспитать в советском духе, когда в ней преобладают монастырские законы, когда она есть монастырь, но еще с другими придатками, созданных (так в тексте. – А.В.) для продления своей жизни в стенах его? Как может артель перевоспитать, когда там кроме религиозного воспитания никакого воспитания нет?

По моему глубокому убеждению, перевоспитать человека, жившего в монастыре в течение десяти, а то и больше лет и до сих пор в нем живущего, может лишь труд в общественном коллективе, в полном смысле этого слова. А есть ли это в артели? Там есть монастырь, религиозная власть игуменьи, есть больше чем где-либо мелочность, ругань, сплетни, всякие подслуживания, непосильный труд и наряду с ним лень и паразитизм, есть фактический центр религиозных влияний в волости, есть центр всяких контрреволюционных слухов.

Ясные выводы

Мне думается, нам нужно пересмотреть свое отношение к этой «артели». Туда надо послать ряд ответственных работников для изучения жизни артели. Артель (такая, какая она есть сейчас) надо признать утопической формой перевоспитания монашек, и ее надо аннулировать вместе с монастырем.

На этом месте мне могут задать вопрос: «Куда девать старух, которые живут на средства монастыря?» Отвечу вопросом: «А что, коллективы являются органом социального обеспечения или нет?» Вы ответите: нет. Тогда о чем и говорить-то?

Второй вопрос: «А куда передать строения, имущество и тех монашек, которые хотят работать в артели?» Все строения и имущество надо передать коммуне имени 8-го Октября, которая имеет большой приток новых членов и вполне доказала, что сможет с этим делом справиться. Все, кто хотят работать (именно работать, туда лентяев не принимают), пусть идут в коммуну и живут там, как живут коммунары.

Это мое мнение, которое нужно обсудить. Я прошу нудольских крестьян (особенно дер. Тиликтино, Скрепяшево, Коренки), работников волости и других товарищей, которые бывают и знают жизнь и быт артели, высказаться по этому поводу на страницах «Серпа и молота».

Пожелал высказаться только некий Д. Щитковский, заметкой «Голосую за коммуну им. 8 Октября». Из этой заметки мы узнаём, что еще в 1924 году Клинский уездный исполком и УЗО посылали комиссию в Акатовскую артель, которая пробыла там пять дней и пришла к выводу, что это «не трудовая артель, а самый настоящий Акатовский монастырь. Там одна группа монашек трудится так, что лопатки трещат, а другая часть, объединенная вокруг игуменьи, и само правление ничего не делает». Монахини с членами комиссии не хотели и разговаривать, только открещивались: «Христос с тобой, что ты?» Но тогда крестьяне окрестных деревень отстояли монастырь-артель, собирая подписи в его защиту. Теперь же идеологический противник должен быть устранен, несмотря ни на что. «Место черных мантий... должны занять действительные труженики, которые строят социалистическое хозяйство».

10 октября 1927 года та же газета сообщала о решении местных властей «поставить вопрос перед президиумом Московского Совета о ликвидации Акатьевской артели и передачи хозяйства в ведение коммуны им. 8-го Октября».

И вот 22 мая 1928 года под крупным заголовком «Монастырь передали коммуне» газета «Серп и молот» хвалит своих корреспондентов: «Рабселькоры не пишут впустую – по их заметкам принимаются меры, исправляются недостатки». Далее следует сообщение А. Фридемана «Наконец-то»:

16 мая состоялась передача имущества «Акатовского монастыря» с/х коммуне им. 8 Октября. Радость и упорная решимость на лицах коммунаров и коммунарок, принимавших инвентарь монастыря. Вот теперь-то у них действительно будет широкая база социалистического хозяйствования. Вот теперь-то они действительно покажут крестьянину всю выгоду коммунистических форм землепользования перед индивидуальной обработкой земли. Борьба за передачу монастыря коммуне была начата газетой «Серп и молот» и велась около полутора лет. Много было исписано бумаги, а монастырь существовал. Скажут: не монастырь, а сельскохозяйственная артель. В том-то и вся суть, что под видом артели продолжал существовать самый что ни на есть махровый монастырь; монастырский устав, традиции, эксплоатация попов и «матери игуменьши» – все было так же, как и десять – двадцать лет тому назад. И вот, когда анализируешь доводы за сохранение «монастыря», то поражаешься той близорукости и прямо-таки классовой притупленности тех органов, которые «спасали» монастырь. <...> Благодаря активному содействию партийных организаций (У[ездного]К[омитета] и Московского]К[омитета]), монастырь у нас перестал существовать. <... >

Оставим на совести «рабселькоров» утверждения вроде «о святости монастыря говорить не приходится»: святость надо уметь еще увидеть, а идеологический враг был угадан чутьем безошибочно. А если уж говорить о святости, то следовало бы сказать так, как сказали местные активисты о блаженной Матренушке Анемнясевской: «она своей святостью мешает проведению коллективизации». Могли быть и неурядицы среди монахинь – дисциплина в монастыре, как отмечала игумения Олимпиада на допросе, после революции упала. Да и есть ли на земле такое место, где не бывает неурядиц? Что еще мог увидеть в монашеской жизни взгляд враждебно настроенных, духовно невежественных людей?

Передав сельскохозяйственный инвентарь коммуне (а это были и живые души: «Когда монастырь закрывался, – вспоминала монахиня Евфимия, тогда послушница Евдокия Добрякова, – все плакали, я как ухватила лошадей за шею, а у них слезы льются... и коровы плакали»15), изгнанные сестры переселились в близлежащие деревни, к родственникам или на квартиры. Игумения Олимпиада с монахиней Екатериной и четырьмя девочками, от одиннадцати до пятнадцати лет, которые воспитывались в монастыре, поселилась в деревне Сальково, в недостроенном доме, который она должна была, по договоренности с хозяином, в счет будущей арендной платы за три года, достроить за свои деньги. Но недолго пришлось им пожить в нем.

Дело игумении Олимпиады

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 20297.

3 мая 1929 года сельсовет деревни Тиликтино принял решение о запрещении на Пасхе хождения с иконами по домам, якобы из-за случаев заболевания венерическими болезнями («были слухи»).

Проходя по деревне, два молодых активиста, Иван Володин (свидетельские показания которого мы далее приводим) и И. Сафонов встретили группу женщин, стоявших с церковным старостой Герасимовым. Обоим немногим более двадцати лет16. Одна из женщин, Дарья Шишкова, увидев их, «сказала: “Вот еще двое пошли...» – и выразилась нецензурным словом». Активисты устроились посидеть у дома Г. Петрова, председателя сельсовета. «Сидя на завалинке, было слышно, как Герасимов убеждал женскую массу в том, что постановление сельсовета неправильное». Тогда горячая Дарья Шишкова предложила: «Коли так, давайте Петрова искупаем!» «Под руководством Шишковой Петров был схвачен женщинами и потащен к пруду. Все же Петров, при попадании в руки разжженных женщин, чтоб его искупали, не допустил до этого и был ими отпущен». (Как показал сам Петров: «Настроение было такое, что хотели понести к пруду... я в мягкой форме сказал: “Что вы делаете? Будете отвечать"».) После этого Дарья Шишкова «заметила нас с Сафоновым И., сидящих на завалинке... и все толпой вместе с Петровым Г., который был в окружении женщин, направилась к нам. Подходя к нам, спросили, почему запрещено хождение с иконами. Сафонов И. был схвачен Кулагиной Н. за шиворот, а я за портупею...»

17 октября загорелся сарай с сеном, принадлежавший председателю сельсовета Петрову. То ли по чьей-то неосторожности, то ли по злостному умыслу: недоброжелателей у председателя среди местных жителей, как мы видели, было немало.

23 октября по подозрению в поджоге «на почве классовой борьбы» были арестованы крестьяне Петр Васильевич Генералов, Алексей Иванович Герасимов (церковный староста и председатель церковного совета) и Петр Андреевич Шумиков, а также, как причастные к делу «вдохновители» – игумения Олимпиада (Иванова) и священник Владимир Иванович Багрецов. Обвиняемые крестьяне не признали себя виновными, и никаких доказательств их вины в деле не содержится. Единственной уликой было сочтено, что за два дня до пожара, как показал продавец керосинной лавки, Герасимов купил 20 фунтов керосина. Но напомним, что в 20-е годы керосин широко использовался в быту: он был необходим для керосиновых ламп и керосинок, им старались запастись все. Настоящая «вина» арестованных была иная: это были трудолюбивые, крепкие хозяева на своей земле, верующие люди, способные к тому же деятельно отстаивать дорогие сердцу святыни. Именно Шумиков и Герасимов в 1917 году, когда «крестьяне решили разогнать монашескую свору, пользуясь большой популярностью среди верующих, отсоветовали разгонять монастырь» (из показаний свидетеля, председателя райисполкома Макара Стенюкова). Герасимов, побыв короткое время председателем сельсовета, понял, что это место не по нему, и стал председателем церковного совета. К тому же они дерзали выступать на собраниях против «мероприятий сельской общественности» и таким образом заслужили название «кулацкой верхушки», которая «находится под полным влиянием местного духовенства».

25 октября к дому, в котором жила игумения Олимпиада, подъехали две повозки, в одной уже сидел арестованный ранее священник, отец Владимир Багрецов, другая предназначалась для игумении.

«Откуда что взялось, – писал в рапорте производивший арест агент административного отдела местного райисполкома, – чуть ли не из каждого дома» вышли женщины, «которые столпились и со слезами на глазах смотрели на отъезжающих». Их хорошо знали и уважали в окрестных деревнях: игумения Олимпиада прожила в монастыре почти сорок лет, отец Владимир служил там около двадцати пяти17. Священник благословил народ, а игумения свою избушку, поблагодарили за приют, и повозки навсегда увезли их из деревни Сальково.

Против игумении Олимпиады и священника Владимира Багрецова свидетели также не могли ничего показать по существу дела. Следователь упорно добивался заявлений об антисоветской агитации монахинь, но никто не согласился оклеветать их, хотя некоторые и высказали пожелание «монашек выселить». Были опрошены как свидетели и две акатовские монахини. Прасковья Сафонова, присутствовавшая при аресте, сказала, что и раньше навещала матушку, а теперь пришла из деревни Тиликтино попрощаться с ней, и не подтвердила возводимых на игумению обвинений. Другая, Матрена Лукинова (Лукина?), хотя и заявила: «Я у игумении была монашенкой нелюбящей, в тех случаях, что я много хотела знать о ее проделках», но на клевету все же не отважилась – описания «проделок» протокол не содержит.

«Народный следователь Полишкис» был вынужден сообщить начальству: «Произведенным расследованием улик против Ивановой и Багрецова не добыто». Но для советского судопроизводства они не так уж были и нужны. Ведь главная вина виделась в другом: «На территории дер. Тиликтино и окружающих деревень живут бывшие монахини, не отказавшиеся от своего сана, в количестве тридцати-сорока человек (бывшего Акатовского монастыря), имеющие связь с Ивановой и Багрецовым. До последнего времени дер. Тиликтино являлась самой отсталой в районе (находится в 15 верстах от ж/д), и были случаи, когда коммунисты, приходившие в деревню, оттуда выгонялись. Расселившиеся монахини по деревням – обстоятельство, затрудняющее работу советских и партийных организаций, направленную на поднятие культурного уровня и коллективизацию. Политические выводы из возникшего дела – выселения монашек из окружающих деревень и в особенности игумению Иванову и священника Багрецова, которые являются руководителями и “верховодами» монашек».

30 декабря 1929 года было готово обвинительное заключение: «Вся антисоветская борьба кулачества подогревается повседневной агитацией бывших монашек Акатовского монастыря во главе с бывшей игуменией Ивановой, проживающей в дер. Сальково. С последней теснейшую связь поддерживает священник села Тиликтино Багрецов, а через последнего и все кулачество».

Все арестованные обвиняются «в том, что в течение долгого времени, используя религиозные предрассудки верующих, вели ожесточенную классовую борьбу в деревне, выразившуюся в попытке утопить председателя сельсовета – общественника крестьянина и в конечном итоге поджоге у него сарая с сеном, принесшем убыток около тысячи рублей, а также в систематической злостной антисоветской агитации, направленной к срыву всех мероприятий Соввласти и партии в деревне».

Следственное дело было передано в Особое Совещание Коллегии ОГПУ для слушания во внесудебном порядке.

Приговор коллегии вынесен 23 февраля 1930 года: священника Владимира Багрецова и игумению Олимпиаду выслать в Северный край на пять лет, П.В. Генералова заключить в концлагерь на тот же срок, А.И. Герасимова и П.А. Шумикова выслать в Северный край на три года.

Заявление Марии Ивановны Шумиковой в Московское ГПУ, оставшейся с малолетними детьми и старухой-матерью, что ее муж «взят по ложным показаниям, по личным счетам» расследовать никто не собирался. Его просто подшили к делу.

Все время, пока велось следствие, игумения Олимпиада находилась в больнице, куда ее были вынуждены поместить сразу же после ареста, так как и арестована она была во время обострения своей хронической болезни (по справке врача, находящейся в деле – миодегенерация сердца и общий артериосклероз). Еще находясь в больнице, 14 июля 1930 года игумения обратилась к Генеральному Прокурору ГПУ со следующим заявлением.

Заявление

Находясь под стражею уже 9 месяцев и не зная за собой какой-либо вины или какой-либо противозаконной вредительской деятельности, прошу рассмотреть мое дело и уведомить меня, в чем я обвиняюсь и на каком основании. Взята я под стражу при следующих обстоятельствах: 1929 года 23 сентября петровской милицией был произведен тщательный обыск в занимаемой мною избе в деревне Сальково Воскресенского у [езда] Спас-Нудольской волости, искали переписку и драгоценностей. Имеющуюся у меня переписку я выдала добровольно, так как секретной переписки никогда не вела и не веду. Драгоценностей никогда не имела и не имею. При обыске ничего не было взято, кроме меня самой, и тогда уже болевшей. На мой вопрос, за что меня берут больную, мне отвечали, что «есть предписание из Центра», но показать мне его отказались. По доставлении меня в Петровский РИК18 с меня был снят допрос, касающийся моего пребывания почти сорокалетнего в монастыре и в деревне (1 год и 5 месяцев). Затем был вызван ко мне в камеру врач, который и взял меня немедленно в больницу. По прошествии нескольких дней ко мне в больницу явился какой-то молодой человек, сказал, что он прибыл, чтобы удостовериться в том, что я взята под стражу, чтобы сообщить о том в Москву, и подал мне лист чистой бумаги, где на конце только было написано: «добавить больше к своему показанию ничего не имею», и попросил подписать свою фамилию. На мое возражение, зачем это надо делать, когда я к своему показанию уже подписалась, он ответил, что этого требуют формальности, после которых через неделю я буду отпущена на свободу. Но почти после трех недель я узнала, что меня подозревают как вдохновительницу поджога сарая с сеном в дер. Тиликтино, и сказали, что скоро суд. К этому обвинению присоединили еще священника Багрецова, который бывал у меня только для совершения христианских таинств, и трех граждан – Герасимова, которого я знала сначала как предсельсовета, а затем как предцерксовета, Генералова и Шемякова (ошибочно вместо Шумикова. – А.В.) узнала лично только при пересылке нас в г. Воскресенск. На мою просьбу дать мне ознакомиться с делом, чтобы узнать, откуда идет эта ни на чем не основанная клевета, мне отказано. Прошло четыре месяца, а суда все не было. В феврале [19] 30 года меня из больницы переслали в г. Воскресенск, но и там суда не было, так как доказать мое участие в поджоге или еще в каком-либо вредительстве никто не мог, не имея на то никаких оснований. Из г. Воскресенска я была отправлена в Москву, в Центральную больницу, где и нахожусь уже 5 месяцев, но несмотря на благоприятные условия больничной жизни, как-то: чистоты, достаточной пищи, хорошего лечения и ухода, здоровье мое не поправляется, так как болезнь сердца и почек, длящаяся уже пять лет, перешла в хроническую, и по случаю преклонного возраста (62 года) образовался общий склероз. Недавно я узнала, что перечислена за ГПУ, и надеясь найти справедливость, прошу г. Прокурора рассмотреть мое дело и выяснить мою неприкосновенность к подобному обвинению и по преклонному моему возрасту и хронически болезненному состоянию освободить меня из-под стражи, так как за личные религиозные убеждения, кажется, никто не подвергается наказанию. Тюремный же режим и моя этапная ссылка в отдаленные края для меня по болезни являются, к сожалению, непосильными.

О.М. Иванова

В тот же день игумения Олимпиада была переведена из больницы в Бутырскую тюрьму (не вследствие своего заявления – оно было получено канцелярией прокурора, согласно штампу на нем, 20 июля) и 25 июля, без объявления приговора, отправлена с этапом заключенных в Архангельск.

Ссылка

Свое путешествие в ссылку, пребывание там и возвращение игумения Олимпиада подробно описала сама – в безыскусных, трогательных стихах. Ниже мы помещаем их, не как образец поэтического творчества, а как документальное свидетельство о времени гонений. В лагерях и ссылках люди часто, стремясь уйти от тяжкой действительности, искали внутренней опоры в творчестве. Стихи, какого бы ни были они достоинства с точки зрения знатоков, своим таинственным ритмом успокаивают, врачуют болезнующую душу. Таким врачевством стали они и для матушки.

Архангельск оказался лишь началом пути в ссылку. Ссыльных, вместе со шпаной, которая «противным матом кроет всех и день и ночь», поместили в концлагерь недалеко от города и продержали там целый месяц. На семнадцатый день тяжелого путешествия по морю и реке ссыльные прибыли в Усть-Цильму. Здесь наконец они были отпущены и стали искать себе квартиры. В селе была Никольская церковь – утешение всех скорбящих. «Храм уютный, деревянный» наполнился исповедниками веры – сосланными священниками и монахами, мирянами, неугодными новой власти. Но люди, изможденные телом, горели духом и не теряли веры.

Бог везде, а с ним и радость.

Был бы Он в душе твоей –

Не оставит Он пришельца

В чужой дальней стороне.

Здесь игумения Олимпиада прожила год, сюда, очевидно вскоре, к ней приехала верная послушница Татьяна19, а потом ссыльным, больным и старым, кто не мог работать, было приказано переселиться в село Нерицу. Сначала плыли по Печоре пароходом, а дальше надо было самим нанимать лодку и плыть по Печоре и Пижме, под конец по Буе, под дождем и в сильный ветер.

Всем было жутко, все молились,

У Бога помощи прося,

С родными мысленно простились,

На волю Бога отдались.

Вечером ссыльных высадили на берегу, вдали от жилья: «в глухом лесу, под стогом сена, мы сладко спали в эту ночь!» Село Нерица, в шести верстах от берега, оказалось бедным, разоренным новыми властями, а прежде люди жили богато.

Теперь не то: развал повсюду,

Скота и рыбы нету здесь.

На храме флаг, побиты окна,

Престол поверженный лежит.

С трудом нашлась квартира, но нет керосина, ссыльные сидят в темноте полярной ночи.

Но не скучно и в потемках,

Наш Свет светит в сердце нам,

Светит, греет, утешает,

Падать духом не дает...

Тьма душевная – вот страшно,

А вещественная – нет!

Свет Христов и во тьме светит,

Просвещая души всех!

В это же село, но уже после отъезда оттуда игумении Олимпиады был сослан и святитель Виктор (Островидов). Там вскоре, в 1934 году и завершился его исповеднический путь. В Нерице владыка также писал стихи:

Наконец я нашел свой желанный покой

В непроходной глуши, среди чащи лесной.

Веселится душа, нет мирской суеты...

Не пойдешь ли со мной, друг мой милый, и ты?

Нас молитвой святой вознесет до небес,

И архангельский хор к нам слетит в тихий лес.

В непроходной глуши мы воздвигнем собор,

Огласится мольбой зеленеющий бор20...

Прошло немногим больше полгода, и ссыльных снова потребовали в Усть-Цильму, чтобы перераспределить по-новому. Несколько месяцев игумения Олимпиада прожила в Усть-Цильме, научилась там плести сети и работала, но несмотря на это ее снова вместе с хромыми, слепыми и безрукими отправили в глубь Северного края, на реку Пижму. Снова трудное и опасное путешествие на лодке. Ссыльных разделили на две части, и игумения Олимпиада с послушницей и тремя собратьями очутились в деревне Загривочной. Тут нашлась подходящая работа, оказались добрые, приветливые люди, и ссыльные прожили еще год «спокойно, отдыхали мы душой». И можно было любоваться красотой Божьего мира: «Чудный вид лежит кругом, горы, холмы и долины, зеленеются поля...» Наконец «белой ночью, на заре», длящейся часами, когда полнеба окрашены в нежный розовый цвет, отправились по вызову в Усть-Цильму. Прошел слух, что будут отпускать на волю.

Как приехали в Усть-Цильму,

Так пошла я в ГПУ.

Надо было показаться

И про отпуски спросить.

«А тебе не будет отпуск», –

Говорит мне комендант.

«Почему? – заныло сердце. –

Разве я виновней всех?»

«Потому что ты монашка,

Погости-ка еще здесь!»

До осени пришлось дожидаться документа – справки, но оказалось, что срок ссылки, который она считала оконченным – ведь приговор не был ей известен – еще не вышел. Все прежние знакомые ссыльные наконец уехали с последним пароходом, а игумения Олимпиада с послушницей остались одни. И хотя вскоре ей было объявлено о досрочном освобождении, ехать уже было нельзя, река покрылась льдом, да и уехавшие ранее вернулись. Весной пришлось снова искать жилье – ближе к пристани, теперь освобожденных выгоняли из Усть-Цильмы. Так и не пришлось ей воспользоваться досрочным освобождением. Наконец летом 1934 года поплыли по реке Печоре до устья, а дальше на морском пароходе в Архангельск и поездом прибыли в Москву.

Из ссылки игумения Олимпиада вернулась не сломленной духом и, Божьей милостью, укрепившись здоровьем. Теперь, после исповеднического подвига, ей предстояло другое служение – молиться за свое многострадальное отечество, поддерживать сестер, остающихся монахинями среди враждебного мира. Большинство из них приняли еще только малый постриг, в рясофор, не принесли еще монашеских обетов перед Богом, но выбор жизненного пути, который они сделали, придя в монастырь, для многих остался неизменным.

В Москве, у родных, матушке нельзя было оставаться. Жить она могла только не ближе ста километров от столицы. Вместе с монахиней Екатериной она поселяется в деревне, недалеко от станции Редкино, в Тверской области, а после смерти Екатерины, по-видимому, в начале 1937 года, переезжает в село Новое (носящее и поныне, к сожалению, имя палача и разрушителя, данное большевиками – Свердлово) и здесь снимает маленькую комнатку у Веры Дмитриевны Боличевой, в ее домике недалеко от церкви. Здесь она прожила до самой кончины. Вера Дмитриевна была вдовой с двумя детьми, работала в больнице на кухне и была регентом церковного хора. Она не побоялась приютить у себя явно неугодный властям «чуждый элемент», ее вызывали в НКВД в Завидове, но Богу было угодно сохранить игумению Олимпиаду для тех, кто в ней нуждался.

* * *

1

Свято-Троицкий Александро-Невский общежительный девичий монастырь Клинского уезда, Московской губернии. Изд. 2-е. М., 1901. С.10.

2

В особенности он был близок, по замыслу архитектора Машкова, московским церквам Грузинской Божией Матери и преподобного Сергия в Пушкарях (см.: ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 411. Д. 2).

3

Игумения Евтихия. Некролог // Московские церковные ведомости. 1910. № 48 (27 ноября). С. 863–865.

4

Игумения Анатолия. Некролог // Московские церковные ведомости. 1916. № 20–21 (17 мая). С. 295–296

5

Московские церковные ведомости. 1918. № 7 (15–29 апреля). С. 1.

6

Епископ Арсений (Жадановский) расстрелян в 1937 году на Бутовском полигоне под Москвой.

7

ЦИАМ.Ф. 1371. Оп. 1. Д. 88.

8

Мария стала управлять хором, по-видимому, уже в двадцатые годы. В 1917 году, согласно послужным спискам, регентшей была монахиня Алевтина (Климова).

9

Магнитофонная запись воспоминаний Анны Александровны Митрофановой, прочитанных ею самой 15 ноября 1977 года. Опубликовано в сокращении в журнале «Держава» – 1995, N°1 (2).

10

Воспоминания инокини Сергии (Захаровой; Архив Свято-Троицкого Апександро-Невского монастыря).

11

ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 481. Д. 41. Л. 3–4.

12

РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 218. Л. 47. Ксерокопия этого документа предоставлена нам И.И. Ковалевой, старшим научным сотрудником кафедры новейшей истории Русской Православной Церкви ПСТГУ.

13

ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 11. Д. 864. Л. 57.

14

УЗО – Уездный земельный отдел.

15

Воспоминания инокини Сергии (Захаровой; Архив Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря).

16

Так и наш народ постигло Божие наказание, возвещенное некогда пророком Исаией древнему Израилю: «И дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними» (Ис. 3:4).

17

Отцу Владимиру было в момент ареста 63 года. Он окончил три класса Донского духовного училища, в 1886 году выдержал экзамен на звание учителя и более двадцати лет был учителем церковноприходской школы. В 1901–1904 годах служил псаломщиком Петропавловской церкви в Волоколамске, в 1904 году переведен в Акатов с возведением в сан диакона. В 1911 году, имея троих детей, он также подавал прошение о переводе на освободившееся место священника Акатовского монастыря, откуда и почерпнуты эти сведения (ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 481. Д. 41). Дальнейшая его судьба после ссылки неизвестна.

18

Районный исполнительный комитет.

19

По-видимому, Татьяна Тихомирова, которая ранее была келейницей игумении (упоминается в послужных списках).

20

Житие исповедника Виктора, епископа Глазовского, викария Вятской епархии. Люберцы, 2000. С. 41.

Сестры после закрытия монастыря

Аресты 30-х годов

Из упоминавшихся в послужных списках послушниц успела принять полный постриг до закрытия монастыря Анна Иванова, ставшая монахиней Анатолией. Она поселилась вместе с Вассой Громовой в селе Новом (Свердлове) на Волге, в Тверской области, в доме Вассы. Многие монахини стали жить в окрестных селах и деревнях – на квартирах, у родственников или в своих домах, кто имел. Сестры не теряли связи друг с другом, со своими духовными отцами. Мы мало знаем об их наставниках, известно лишь, что, когда еще монастырь не был закрыт, там бывали иеромонахи Пешношского монастыря, находившегося в Дмитровском уезде. Фотографии игумена Ксенофонта (Чернышова, впоследствии схиархимандрита Онуфрия), иеродиакона Никандра (впоследствии иеромонаха) хранились у игумении Олимпиады.

Первая «безбожная» пятилетка (так ее и называли в газетах) сопровождалась новой волной репрессий.

По следам дела 1929 года о поджоге, по которому была осуждена игумения Олимпиада, весной 1931 года были арестованы по обвинению в антисоветской агитации:

Анастасия Павловна Шишкова,

Ксения Илларионовна Дьячкова,

Наталья Алексеевна Мамонтова.

Предполагался также арест Прасковьи Поликарповны Сафоновой и ее тетки, Евдокии Тимофеевны Сафоновой (монахини Евпраксии), но они уехали и были арестованы позднее. Очевидно, на них было заведено отдельное дело.

Следственные дела не найдены. Копия обвинительного заключения по обвинению Шишковой, Дьячковой и Мамонтовой содержится в деле Шишковой и сестер Сафоновых 1937 года.

Из обвинительного заключения:

Из-за антисоветской агитации монахинь «в прошлом имело место массовое выступление женщин против представителей местной власти и поджог 1929 г. с целью классовой мести у председателя сельсовета сенного сарая. Из этих же данных усматривалось, что означенную агитацию ведут проживающие по деревням после ликвидации Акатовского монастыря и лжеартели монашки... Допрошенные в качестве обвиняемых Шишкова А.П., Дьячкова К.И., Мамонтова Н.А. виновными себя в антисоветской деятельности и агитации не признали и показали, что они действительно состояли членами монашеской лжеартели».

В деле А.П. Шишковой 1937 года указано, что в 1931 году она была осуждена на три года ссылки условно. Очевидно, такой же приговор был вынесен и остальным.

Март 1931 года

ГАРФ. Ф.10035. Оп. 2. Д. П-60406. Т. 2.

В марте 1931 года было начато громкое дело, по которому было осуждено 57 человек (среди них начальник Гефсиманского скита игумен Израиль, лаврские и зосимовские иеромонахи, сергиевопосадские священники), девять из них были приговорены к расстрелу – в их числе преподобномученик иеромонах Макарий (Моржов), келейник старца Алексия Зосимовского. Общее обвинение для всех – «участие в антисоветской группировке церковников в Загорском, Сходненском и Клинском районах Московской области».

Из акатовских монахинь были арестованы:

Ольга Поликарповна Сафонова, 42 года, до ареста служила в церкви села Демьяново (полтора километра от Клина) псаломщицей, жила в церковной сторожке. Воспитывалась в Акатовском монастыре с десятилетнего возраста и оставалась там до его закрытия. В антисоветской и антиколхозной агитации не признала себя виновной: «...с монашками встречалась в Скорбященской церкви, вели беседы как духовные сестры, политические вопросы не обсуждали. Я лично убеждена в том, что власть постоянная, послана также Богом для испытания, после чего придет антихрист. До конца испытания должны терпеть, но этого я никому из крестьян не говорила».

Марфа Никитична Гарнова, 47 лет, до ареста служила в церкви села Петровского. В монастыре с 1896 года до закрытия, занималась стежкой одеял. Виновной себя не признала. «Я считаю, что советская власть послана нам за наши грехи. Я как христианка думаю, но точно утверждать не могу, что советская власть по признакам своего безбожия, возможно, и является царством антихриста». Вместе с Гарновой была арестована Мария Пономарева, но отпущена.

Алевтина Степановна Маурина, из крестьян Вологодской губернии, 35 лет, неграмотная, проживала в селе Елгузино, занималась стежкой одеял. Сначала не признает себя виновной, но под нажимом следователя, после месяца тюремного заключения, признает, однако заявляет: «показать по делу ничего не могу».

Александра Степановна Страхова, из крестьян Московской губернии, 42 года, неграмотная, в монастыре с 1910 года до закрытия. В селе Елгузине жила в своем доме вместе с Мауриной, стегали одеяла и изготавливали туфли. Виновной себя в антисоветской агитации не признает: «из монашек, кроме матери Иннокентии (Николаевой, монахини Алексеевского монастыря. – А.В.), к нам никто не ходил... о делах мирских мы ничего не говорили». Но одну неожиданную для следователя вину монахиня все же признала: «Виновной себя признаю в том, что считаю, что советская власть послана нам за наши грехи, а я, как истинная христианка, безбожную власть не признаю и молиться за нее не могу».

Екатерина Егоровна Виноградова, из крестьян Московской губернии, 43 года, служила при церкви в селе Введенском. В монастыре с 1912 по 1925 год. Виновной себя не признала: «связи ни с какими монашками не имела, жила одиноко».

Фекла Андреевна Патрикеева, из крестьян (?) Московской губернии, 40 лет, в монастыре с 1911 по 1925 год, сторожиха церкви села Введенского. Виновной себя не признала, но от своего монашеского прошлого отреклась: «Не знаю, за что меня арестовали. Я никакого отношения к монашкам не имею, сама ушла из монастыря. Нигде ничего не говорила и не хочу отвечать за то, что натворили монашки, которые объедались с попами за счет таких, как я».

Александра Петровна Карелина, из крестьян Московской губернии, 43 года, проживала в селе Малощапово Клинского сельсовета, занималась стеганием одеял, в монастыре с 1906 года до закрытия. Виновной себя не признала.

Как свидетель по этому делу была привлечена Зоя Алексеевна Мегалинская, из крестьян Костромской губернии, 34 года, казначей Скорбященской церкви в Клину, с шестилетнего возраста воспитывалась в Акатовском монастыре и жила в нем до 1927 года. Она дала пространные показания, оговорив других монахинь, священников, а также иеромонахов Иннокентия и Мелхиседека (Зосимовой пустыни), у которых, по-видимому, духовно окормлялись некоторые акатовские сестры, в «злейшей агитации»21. Сообщает, что иеромонах Иннокентий (жил в Москве за Крестовской заставой) поддерживает связь с епископами Серафимом (Звездинским) и Арсением (Жадановским). Церкви, которые посещали в Москве акатовские монахини – Воздвижения на Воздвиженке и [свят. Николая] на Ильинке – «непоминающие», «связаны с Ленинградом»22.

Все монахини были осуждены на пять лет лагерей, а Зоя Мегалинская продолжила свою работу в церкви в качестве казначея и вскоре стала старостой.

В том же 1931 же году были арестованы, по воспоминаниям родственников, – следственное дело не найдено – Евдокия Владимировна Добрякова, монахиня Анатолия (Анна Терентьевна Иванова), Васса Петровна Громова и осуждены также на пять лет ссылки в Казахстан. Евдокия и Васса оказались вместе в Актюбинске, там они выращивали кроликов на каком-то государственном предприятии. Кролики у них дохли, и они готовились к тому, что их за это посадят. Сейчас мало кто помнит об этой малоудачной затее советских чиновников, призванной «разрешить проблему обеспечения населения мясом». Разведение кроликов навязывалось людям, не имевшим никаких знаний в этой отрасли. Кролики закупались за границей безграмотными и равнодушными чиновниками, иногда оказывалось, например, что все купленные особи одного пола, и проч. Вопиющая бесхозяйственность, несмотря на известные успехи, была присуща советской власти с самого начала и до конца, и никакие кары и даже расстрелы не могли исправить порочность экономической системы, порождавшей безразличие людей к «народной собственности».

Монахиня Анатолия отбывала ссылку в Караганде. Многие высланные в Казахстан в 1931 году на пять лет были освобождены досрочно. Освободившись, Евдокия прежде всего поехала к монахине Анатолии, чтобы помочь ей. Весной или летом 1935 года они вернулись в село Новое.

Май 1931 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. П-37124.

В мае 1931 года в селах Теплово и Покровское-Жуково Новопетровского района Московской области были арестованы акатовские монахини Мамонтова Марфа Ивановна, из крестьян Московской губернии, 54 года, 18 лет жила в монастыре и Безукладшина Анна Антоновна, из крестьян Вологодской губернии, 56 лет, проведшая в монашестве 30 лет. Обе неграмотные. Вместе с ними по делу проходила и монахиня московского Головинского монастыря Евдокия Николаевна Лобанова (54 года, с 14 лет в монастыре), служившая псаломщицей в церкви.

Из обвинительного заключения: В селах Теплово и Покровское-Жуково «монашки... сумели себе завоевать авторитет посредством умелого подхода к крестьянам. Пользуясь этим авторитетом, они... ходили к многим крестьянам под видом каких-либо надобностей, как-то: носили крестьянам для скота пищевые отбросы, к некоторым крестьянам ходили помогать в полевых работах, в силу чего среди крестьян слыли трудолюбивыми и богобоязненными. Пользуясь уважением среди отсталого населения, монашки проводили среди крестьян беседы, направленные против предстоящих кампаний в деревне...»

В предъявленном им обвинении – антисоветская агитация – виновными себя не признали. Приговорены к пяти годам ссылки в Казахстан.

Июнь 1931 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. П-76236.

В начале июня 1931 года по обвинению в антисоветской и антиколхозной агитации арестованы акатовские монахини:

Татьяна Егоровна Куликова, из крестьян Вологодской губернии, 60 лет, неграмотная (в послужных списках есть Куликова Татьяна Петровна – по-видимому, она же), в монастыре с 20-летнего возраста жила 37 лет до закрытия, потом проживала на квартире в деревне Коренки Солнечногорского района Московской области, работала на полях крестьян, нянчила детей.

Два лжесвидетеля почти слово в слово, под диктовку следователя, показывают одно и то же: «лишена избирательных прав, проживает на неизвестные средства, есть слухи, что у последней много иного имущества, занимается агитацией среди женщин по сбору ценностей на церкву, а также разыскивает попов для служения в церкви... ездят женщины под видом заказать себе туфли... живет замкнуто. С ней живут монахини Манькова, Степаненкова, Круглова, они вместе работают на полях крестьян».

Домашнее изготовление туфель было распространенным занятием еще до революции, и многие монахини владели этим ремеслом. Слова «ездят женщины под видом заказать себе туфли» повторяются в показаниях несколько раз и в других свидетельствах имеют идейное заключение: «что является тормозом в деле проведения мероприятий партии и советской власти, как-то: коллективизации и т. д.»

Виновной себя в антисоветской агитации не признала.

Ксения Яковлевна Степаненкова (Степаненко, упомянута в послужных списках), из казаков Черниговской губернии, 60 лет, неграмотная, пришла в монастырь в возрасте 21 года, жила в нем 35 лет, потом проживала в деревне Коренки с монахиней Татьяной Куликовой.

Виновной себя не признала. «Иногда к нам в дом приходят другие монашки в гости из окрестных деревень».

Показания лжесвидетелей, кроме приведенных выше: «пользуется большим влиянием через свою религиозность среди женщин... имеет связь с монашеством других районов... религиозна, в церкви не пропускает ни одного обряда».

Такие же обвинения повторяются и против других монахинь.

Антонида Павловна Ефимова, из мещан города Москвы, 43 года, проживала в деревне Хохлово Солнечногорского района Московской области. «В 1918 году пошла в монастырь Акатово... потому что была знакома с монашками, они меня пригласили туда посмотреть, где и осталась. В 1922 году вышла из монастыря и поселилась жить в деревне Хохлово вместе с монашкой Мешалкиной, которая имела в деревне Хохлово свой дом. Иногда из других районов заходят в гости монашенки... Кулаков у нас нет, есть одни середняки. Вообще все селение пойдет в колхоз, когда на этом будет настаивать власть, а так в колхоз не пойдут».

Виновной себя не признала.

Вера Егоровна Мешалкина, из крестьян Московской губернии, 55 лет, неграмотная, поступила в монастырь 20-ти лет, прожила там 20 лет [до 1922 года], «после чего поселилась в деревне Хохлово в своем доме... Помогает мне в работе и вместе живет монашенка Ефимова... В колхоз пойду тогда, когда заставят идти всю деревню, а так в колхоз не пойду».

Не признала себя виновной.

Мария Васильевна Круглова, из крестьян Владимирской губернии, 50 лет, в монастыре с 20-летнего возраста, прожила там 27 лет. После закрытия монастыря поселилась в деревне Коренки, работала на полях крестьян.

Виновной в антисоветской агитации себя не признала.

Но у Марии Кругловой есть и особенная вина: «Есть слухи, что последняя занимается писанием икон, а также читает Посалтыри о умерших и что за работу берет не деньгами, а хлебом и другими с/х продуктами».

Мария Тихоновна Манькова, из крестьян Московской губернии, 60 лет, в монастыре с 20-летнего возраста прожила 35 лет, потом поселилась в деревне Коренки.

«Живу на то только, что заработаю у местных крестьян своим трудом. Иногда приходят ко мне подруги монашки из близлежащих деревень».

Виновной себя не признала.

Мария Ивановна Колобашкина, из крестьян Московской губернии, 37 лет, жила в монастыре в 1923 – 1927 годах, после закрытия поселилась в деревне Соскино в своем доме.

«Я не против советской власти, она мне дала строевой лес... Я религиозна, в церковь хожу часто... Кто меня в монастырь сагитировал пойти, сказать не хочу и не могу... Я не агитирую против колхоза. Меня не заставляют идти в колхоз, а заставят, тогда пойду. Также все наши крестьяне пойдут в колхоз только тогда, когда их заставят».

Виновной себя не признала.

Интересно отметить, что против монахинь лжесвидетельствуют исключительно мужчины, преимущественно молодые, до 35 лет, по одному-два лжесвидетеля на каждую – женщины еще не достигли на этом поприще малопочетного равенства.

По этому же делу были арестованы и восемь монахинь Казанского Головинского монастыря в Москве, проживавшие в Солнечногорском районе.

Из обвинительного заключения: «Монашенки при деревне Коренки... связаны между собой, действовали сплоченно с духовенством, влияя на население для отравления церковных обрядов, разыскивают и приглашают из разных новых мест попов, где таковых в церквях нет. У монашенок на квартире всегда происходят большие сборища женщин, которых монашки обрабатывают для подрывной работы против мероприятий партии и Соввласти».

Обвиняемые «виновными себя не признали, но уличаются свидетельскими показаниями».

Допрошенные по делу в качестве свидетелей (11 фамилий) в конце мая, до арестов, показали:

«Монашенки вели активную подрывную работу против всех мероприятий партии и Соввласти, агитируя: “Коммунизм и коллективизация – путь к анархисту (антихристу – следователь явно не различал значения этих слов, имея грамотность, судя по написанным им протоколам допросов, на уровне одного- трех классов сельской школы. – А.В.), нищете, погибели всего народа»... Своим призывом предлагают встать под защиту церкви и бога...»

Все монахини приговорены к высылке в Казахстан на пять лет.

Кроме того, ОПТУ ходатайствовало перед президиумом ЦИК СССР о конфискации домов, построек и скота осужденных монахинь. Антонида Ефимова (ошибочно включена в список вместо Веры Мешалкиной – проглядели из-за множества работы) и Мария Колобашкина должны были лишиться своего хозяйства.

В 1937 году в селе Новом была повторно арестована Евдокия Добрякова. Как и Васса Громова, она пришла в монастырь еще до революции и, очевидно, была в числе 107 послушниц, находившихся в 1917 году «на испытании». В селе Новом работала в столовой. Следственное дело не найдено. Обвинение, по-видимому, было стандартным: антисоветская агитация. Но сама Евдокия не сомневалась, что настоящей причиной ареста был ее отказ дать свою монашескую одежду для кощунственного представления в клубе. Осуждена на десять лет лагерей.

Ноябрь 1937 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. П-28262.

По этому делу были арестованы шесть акатовских монахинь, которым было предъявлено обвинение в антисоветской и антиколхозной агитации, а также в связи с «монашкой Ивановой» (игуменией Олимпиадой).

Первой 13 ноября была арестована, по доносу, уже известная нам Зоя Мегалинская (р. 1891 г.), которая в это время была старостой Скорбященской церкви в Клину. Доносчики, трое мужчин, сообщили (или сочинили), что она «говорила на базаре по поводу расстрела троцкистов», и донесли, что она «ездила к попам» и собирала деньги для ссыльных священников. По ее показаниям, до конца месяца были выписаны справки на арест еще пяти монахинь.

Из протокола допроса Зои Мегалинской 15 ноября:

«Всех нас, бывших монашек и послушниц... объединяет бывшая игуменья бывшего Акатьевского монастыря Иванова Вера, с. Новое (местожительство игуменьи) следует считать центром, объединяющим всех бывших монашек Акатьевского монастыря. Оттуда, от игуменьи монашки получают соответствующие наставления... Игуменья Иванова иногда рассылает монашкам... письма утешительного содержания, в этих письмах она просит прежде всего оказывать ей материальную поддержку... Она благодарит нас за содержание ее, просит помнить о ней, не забывать, что мы монашки, терпеть все лишения и мучения сейчас на советской земле. При этом она, ссылаясь на “учение» Христа, пишет, что он терпел не такие лишения и преследования, а мы люди грешные, должны подражать ему. “Помните его учение и пропагандируйте его в народе, и тем более теперь, в это тяжелое наступившее время гонения на христиан»... Она просит эти письма тут же уничтожать, так как боится, что это может создать неприятности... Помогают ей все монашки, особенно или больше всех Пономарева Мария и Белова Анна, они собирают среди верующих, главным образом среди женщин, деньги и продукты, возят ей, от нее получают письма с благодарностью и просвирки...

Все мы активно участвовали и участвуем до сих пор в церковной службе, ведем разговоры с верующими о помощи и содержании церкви, стремимся как можно больше привлечь верующих в церковь и объединить их вокруг церкви, при этом, как я знаю, наиболее активную религиозную агитацию проводят среди верующих Рогозина Варвара Ивановна, что я вам говорила о ней выше, и Ерофеева Пелагея, с ними я наиболее часто была связана и могла наблюдать поэтому лучше за их активностью».

Помимо арестованных, Зоя Мегалинская называет имена монахинь:

Анна Белова,

Нина Белова и Степанида Громова (возвратилась из ссылки 6 месяцев назад), работает на Высоковской ткацкой фабрике,

Дарья Белотелова (вернулась два года назад из ссылки) и Анна Челобитчикова в селе Щапово служат при церкви,

Матрена (фамилия неизвестна, вернулась из ссылки два года тому назад), служит при церкви в селе Георгия на Озере,

Варвара Ивановна Рогозина (выселена за стокилометровую зону от Москвы), часто появляется в Клину.

Сообщает она также, что «в селе Новое (на Волге) Калининской области проживает бывшая настоятельница монастыря Акатово Иванова Вера Марковна (дочь бывшего крупного купца), вернулась из ссылки три года тому назад, нигде не работает, проживает на средства бывших монашек», и что там же живут еще три монахини: Василиса Громова, Анна Иванова и Евдокия (фамилию не помнит), все три находились в ссылке (ошибочно считает, что вместе с игуменией) и вернулись примерно два года назад.

Были арестованы не все названные монахини, а только пять. По какому принципу производился отбор, а также какие устные характеристики, не вошедшие в протокол, давала им Мегалинская, мы не знаем, но возможно, просто для выполнения плана (ибо и это советское учреждение имело свой план) такого числа было достаточно.

В Клину были арестованы служившая в Скорбященской церкви уборщицей Пелагея Акимовна Ерофеева, 66 лет, неграмотная, из крестьян Московской губернии, в монастыре 37 лет, с начала до его роспуска, и сторожиха этой же церкви Васса Васильевна Грязнова, из крестьян Московской губернии, в монастыре 12 лет, 49 лет, неграмотная, отбывшая ссылку в Казахстане.

В селе Введенском – Мария Акимовна Алексеева, 63 года, из крестьян Московской губернии, уборщица церкви; в 1931 году – ссылка на 5 лет в Казахстан по статье 58–10.

В селе Петровском Мария Яковлевна Пономарева, 59 лет, из крестьян Вологодской губернии, в монастыре жила 27 лет вместе с сестрой Анной (Анна Яковлевна Пономарева – мантийная монахиня Аглаида, упоминается в послужных списках), уборщица церкви.

В селе Селинском Евдокия Александровна Седова, из крестьян Владимирской губернии, 56 лет, неграмотная, в монастыре до 1927 года, уборщица церкви.

Хотя в протоколах допросов отражено, что все обвиняемые не признали себя виновными в антисоветской агитации, а только подтвердили, что как верующие, говорили с верующими же людьми о религии, Седовой, Ерофеевой и Грязновой в заключительном обвинении приписано признание вины, Алексеева и Пономарева, не признавшие вины, «уличаются показаниями... Мегалинской». Сама же Мегалинская, «будучи допрошена в качестве обвиняемой, виновной себя... в к/р выступлениях не признала, но уличается показаниями ряда свидетелей, признала себя виновной в том, что была как монашка нелегально связана с бывшей настоятельницей бывшего Акатьевского монастыря Ивановой, поддерживая с ней личную связь, получая от нее письма, в которых Иванова требовала от них пропагандировать в народе “учение» Христа (следователю нравилось писать имя Божие с маленькой буквы. – А.В.), что они делали, т. е. они признали, что они своей целью привлекали (то есть имели своей целью привлекать. – А.В.) через агитацию в народе больше верующих».

Теперь, в разгар «ежовщины», получить ссылку вместо лагерей или расстрела было бы счастьем. Зоя Мегалинская не облегчила своей участи «сотрудничеством со следствием» – она, как и Мария Алексеева, была осуждена на десять лет заключения в концлагерь, а остальные оговоренные ею сестры – на восемь лет. Но нельзя думать, как, возможно, казалось в то время осужденным монахиням, что, если бы не предательство Зои, они были бы освобождены. Нет, вина их, в том числе и малодушной Зои, перед новой властью была очевидная и великая – они были православными христианками, не пожелавшими в угоду властям предержащим отступиться от веры.

В 1939 году, находясь в Амурском лагере, в Хабаровске, Зоя Мегалинская, считая приговор несправедливым, направила жалобу на имя народного комиссара внутренних дел Берия с просьбой пересмотреть дело (написана не ее рукой, ею подписано), в которой говорилось: «Поскольку я сирота от бедных крестьян, то для Вас понятно, что и в монастыре я не жила, а существовала, никакими привилегиями не пользовалась, а наоборот, подвергалась эксплоатации исключительно на черной тяжелой работе. Таким образом я влачила свое жалкое существование до роспуска монастыря... Я убеждена, что нахожусь в лагере только потому, что имела несчастье быть монашкой». Подобная жалоба была кем- то сочинена и от имени неграмотной Вассы. В ней, между прочим, сообщалось и о том, что следователь предлагал Вассе отказаться от веры и «опубликовать об этом в печати», обещая за это освободить, но она предпочла остаться верующей.

Разжалобить нового главу НКВД монашкам не удалось. Действительно, с приходом Берия под флагом «восстановления социалистической законности» многие следственные дела были прекращены, десятки тысяч заключенных амнистированы, но идеологический враг – Православная Церковь – не подлежал амнистии.

Почему не была тогда же арестована игумения Олимпиада, когда сестер обвиняли в связях с нею? Возможно, за ней собирались последить, чтобы выявить других приезжавших к ней монахинь. Но смена начальства в НКВД и затем начавшаяся война отвлекли внимание от старицы игумении, и наводившие на людей ужас «органы» больше не трогали ее.

Март 1938 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. У-18752.

Мы уже упоминали ранее Ксению Зайцеву, одну из молодых девушек, принятых в монастырь в начале двадцатых годов. Она и до прихода в Акатов не раз ходила на богомолье в Пешношский монастырь и имела там духовных наставников. Ее духовный отец иеромонах Никандр (Никонов) числился на ее иждивении и проживал вместе с ней.

Ксения Павловна Зайцева, 36 лет (р. в 1902 году), из крестьян Московской губернии, в монастыре с 1922 по 1927 год, до ареста жила в поселке Жаворонки, работала на дому (клеила конверты).

Доносчица (квартирная хозяйка) сообщила, что она «ходит по поселку Жаворонки и ведет контрреволюционные разговоры в отношении Соввласти и высмеивает вождей партии и при этом наносит оскорбление по адресу тт. Сталина и Ленина... она просила всех молиться Богу и крестить детей».

К тому же одна арестованная ранее дивеевская монахиня оговорила себя и некоторых знакомых ей верующих в «антисоветской деятельности», которая выразилась в том, что они возмущались между собой гонениями на Церковь, вспоминали пророчества об антихристе и говорили: «Вот это время и пришло... Касаясь колхозов, мы говорили, что колхозы это есть крепостное право... В отношении выпущенного советским правительством нового займа мы говорили: советская власть только и знает, что насиловать крестьян...»

Вместе с Ксенией Зайцевой был арестован и иеромонах Никандр (Никитин), которого она называла своим родственником. По справке Жаворонковского поселкового совета, выданной следователю, вместе с Зайцевой «прописан Никитин Никон Никитьевич, бывший аэромонах». (Прогресс шагнул вперед, аэропланы всем стали известны, а иеромонахи сделались экзотикой. В анкетах обвиняемых «аэромонах» иногда встречается в графе «профессия».)

Зайцева признает, что говорила о гонениях на верующих и что «при царской власти жили лучше, религия была в почете», обвинения же в других антисоветских высказываниях отрицает.

На очной ставке с доносчицей 14 мая 1938 года она заявила: «виновной себя в том, что высказывала антисоветские взгляды, не признаю... разговоры среди населения никогда не вела, за исключением одного случая, который был летом 1937 года около церкви, где были женщины... и Никонов, и все мы высказывали, что в Священном Писании было писано, что скоро придет антихрист и разгонит всех православных, вот видите, пришло то время, антихристы коммунисты и поломали все монастыри, и церкви поломали и разорили всю Россию...»

По решению Особого Совещания при НКВД Ксения Зайцева приговорена к пяти годам концлагеря и в сентябре 1938 года направлена в Сиблаг.

Следствие велось в Звенигороде. В 1940 году три сотрудника звенигородского отделения милиции были приговорены к лишению свободы за фальсификацию дел. В связи с этим пересматривались сфабрикованные ими следственные дела, в том числе и дело Ксении Зайцевой. Заключение эксперта гласило: «Принимая во внимание, что а/с деятельность Зайцевой показаниями свидетелей подтверждается и учитывая ее соц. прошлое, руководствуясь приказом НКВД и Прокурора СССР... полагал бы решение Особого Совещания при НКВД СССР от 9/\ЛН-38 г. об осуждении Зайцевой К.П. на 5 лет ИТЛ оставить в силе, дело сдать в архив».

Расстрелы

На вторую половину 1937-го и 1938 год приходится пик беззаконных репрессий и наибольшее число расстрелов. К настоящему времени выявлено пять следственных дел в отношении акатовских монахинь, завершившихся смертным приговором.

Вот перед нами дело, в котором отразился трагический разлад в семье, то неизбежное разделение на «овец и козлищ», своих Богу и чужих, о котором говорил Господь, – дело сестер Сафоновых и Анастасии Шишковой.

Август 1937 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 21061.

Сестры Сафоновы, Прасковья Поликарповна (р. 28 октября 1883 года) и Ольга Поликарповна (р. в 1887 году), воспитывались в монастыре под надзором тетки, рясофорной монахини Евдокии Сафоновой (в полном постриге Евпраксии), хотя у них были родители и они жили не бедно. Сначала, в десятилетнем возрасте, была взята старшая, Прасковья, потом, также десяти лет, и Ольга – очевидно, девочки сами просились в монастырь. Там они обучились грамоте, окончили трехлетнюю школу. Прасковья оказалось способной к певческому послушанию и стала певчей. После закрытия Акатовского монастыря она, вместе с сестрой и теткой, поселилась у родных в деревне Тиликтине, недалеко от Акатова, и вскоре, с их помощью, сестры построили себе отдельный дом, жили своим хозяйством. Прасковья оставалась певчей – возможно, в бывшей монастырской церкви, которая просуществовала еще несколько лет как приходская, или в другом селе. Ольга устроилась в 1930 году в церковь села Демьяново под Клином псаломщицей («исполняла должность жаломщика», в написании следователя), где она и была арестована в 1931 году.

В том же году, по другому делу, но по тому же стандартному обвинению в антисоветской агитации должны были быть арестованы также монахиня Евпраксия и Прасковья Сафонова – вместе с Шишковой, Дьячковой и Мамонтовой. Их не оказалось на месте в день ареста, и, как отмечено в выписке, они были арестованы позднее. Следственным делом мы не располагаем, но из анкеты Шишковой известно, что тогда она была приговорена условно к трем годам ссылки. Возможно, Сафоновы после ареста были отпущены, а может быть, ареста все-таки не было, и в деле просто ложная отписка для начальства. Во всяком случае, в анкете Прасковьи Сафоновой о предыдущем аресте не говорится.

Ольга вернулась из Соловецкого лагеря в 1933 году и снова стала жить с сестрой и теткой. Теперь сестры нигде не служили, занимались своим хозяйством, брали заказы на стегание одеял, а тетке монахине Евпраксии было уже семьдесят лет. Ходили ли они в своих монашеских подрясниках (игумения Олимпиада и монахиня Анатолия до смерти всегда носили монашескую одежду), мы не знаем. Но монахиня и в мирской одежде – монахиня, у нее «не такое» выражение лица, «живет замкнуто», молчит-молчит, да вдруг и скажет что-нибудь о Боге, душа не стерпит. Сознательному коммунисту (а может быть, просто карьеристу, без всяких идей), мужу двоюродной сестры Прасковьи и Ольги, противно было и смотреть на эти странные фигуры, а уж видеть их в числе родственников жены и вовсе невыносимо. А поскольку теща и жена никак не соглашались прекратить всякое общение с родственницами, он сочиняет донос – верное средство удалить с глаз долой ненавистных монашек.

6 августа 1937 года сестры Сафоновы и с ними Анастасия Шишкова были арестованы. Племянница Анастасии, которой было тогда десять лет, помнит, как была арестована ее тетка. Арест был произведен ночью, быстро и почти бесшумно. Только и услышали негромкий стук в стену (изба была пятистенная, с двумя входами, Анастасия жила отдельно), и когда выбежали, увидели настежь открытую дверь и отъезжавшую машину.

Сначала арестованные содержались в Волоколамске, а на следующий день были отправлены в Москву, в Таганскую тюрьму. Обвинение, предъявленное Ольге Сафоновой: «Вернувшись с места высылки, в своем доме организовала нелегальную церковь, где проводила моления, сгруппировала вокруг себя церковников, среди которых вела к/революционную агитацию, руководила к/р группой, состоящей из монашек». Прасковья Сафонова обвиняется в том, что «будучи враждебно настроена к существующему строю, состояла в к/революционной группе монашек при селе Тиликтине, в своем доме содержала нелегальную церковь, в которой помимо молений обрабатывала церковников в а /с духе». Также и Анастасия Шишкова – «состояла в к /р группе монашек, посещала нелегальную церковь, организованную Сафоновой О.П., среди населения высказывала недовольство существующим строем».

Председатель тиликтинского сельсовета тут же выдал требуемую справку «о социальном и имущественном положении и происхождении» арестованных: «все они бывшие монашки... дочери в прошлом купцов (в послужных списках говорится о происхождении монахини Евпраксии из крестьян; очевидно, не был купцом и ее брат, но возможно, чем-то и торговал, как крепкий крестьянин. – А.В.)... занимаются пошивкой одеял, в колхозе не состоят, среди колхозников ведут а /с пропаганду, пропагандируют религию, часто собирают группы верующих у себя на дому... организовали массовый сбор денег среди колхозников на покупку дома попу, ведут активную агитацию среди крестьян против подписки на заем обороны... Ежедневно обходят ряд селений под видом искания себе работы и так ведут среди колхозников а /с пропаганду за веру в бога, посещение церкви».

При обыске изъяты три ящика религиозной литературы, портрет царя Николая II в рамке, два письма иеромонаха Аристоклия23.

Письмо от 22 февраля 1908 года, с Афона, адресовано монахине Августе24 и ее келейнице Евдокии:

Ваше Преподобие, Всечестнейшая матушка Августа и смиренная послушница раба Божия Евдокия. Благословение с горы Афона буди на Вас! Извещаю Вас, что писание Ваше мною получено и прочитано со вниманием, прежде всего поздравляю Вас с душеполезною Четыредесятницею, молитвенно желаю Вам провести оную душеспасительно и в радости о Господе сретить Его пресветлое Воскресение, а также приветствую Вас с новым послушанием (благочинной). Молю Господа, да укрепит Ваши силы духовные и телесные для благословенных трудов и подвигов во славу имени Его святого, во спасение Ваше и на пользу святой обители.

Имейте преданность воле Божией и не смущайтесь, если иногда и благие желания Ваши не исполняются, относите это к недостоинству своему. В мире сем скорбни будете225, – сказал Господь ученикам Своим; это ко всем нам относится, но эти скорби и болезни служат залогом будущего вечного блаженства.

Да укрепит Вас Господь в терпении нести крест иночества до конца жизни своей, спокойствия и утешения ожидайте в будущем, а здесь скорби, болезни и печали.

Другое письмо, не полностью сохранившееся, из Москвы с подворья Пантелеймонова монастыря, от 14 апреля 1917 года, послушнице Прасковье, горевавшей после кончины матери: «Боголюбивейшая раба Христова Параскева, мир Вам и спасение от Господа. Исполненное скорби письмецо Ваше получил, из которого видно, что Вы падаете духом в постигшем Вас испытании... Спасайтесь, молитесь и трудитесь, пока есть времечко, всему приближается конец».

На допросе 7 августа Ольга Сафонова сказала: «По приезде из ссылки я узнала, что в местной церкви священника нет, но так как мы, будучи воспитаны в монастыре, и до сих пор убеждены веру Божию (в вере Божией. – А.В.), мы стали устраивать коллективные моления. Кроме нас, монашек- сестер, приходила монашка Шишкова А.П., никаких разговоров о существующем строе мы не вели».

Допрос 8 августа: «Виновной себя в предъявленном обвинении я признаюсь, что действительно нами на дому была организована группа наших подруг монашек и мы устраивали моление и службу, читали Евангелие. (Это слово следователю незнакомо, он пишет «Евангель».) От Бога мы никогда не отказывались и не откажемся, что хотите с нами делайте. Крестьяне к нам сами ходили и также молились Богу вместе с нами. Контрреволюционной агитации среди верующих я никакой не вела».

Протокол остался без подписи, видно, Ольге не хотелось признавать себя виновной даже в такой формулировке.

В тот же день ей устраивается очная ставка с зятем доносчиком. Он повторяет обвинения в антисоветской агитации, называет в числе группы монашек также Матрену Лукину. В ответ Ольга говорит: «Мы как монашки в Бога веруем и признаем Его, поэтому мы и собирались у себя в доме для богослужения, читали псалтырь, еще религиозные книги, к нам ходили и колхозники. Считаем, в этом нет никакого преступления, раз в Конституции говорится, что мы теперь можем делать [это] без запрета».

Но 13 сентября следователь добивается от Ольги Сафоновой подписи под сочиненным им протоколом, в котором она «признавалась» в антисоветской агитации и оговаривала в том же сестру и Анастасию Шишкову. Это было время, когда избиениям и пыткам подвергались все арестованные, кроме тех малодушных, кто сразу изъявлял согласие подписать что угодно.

Так совершалось беззаконное, дьявольское дело, насилие над совестью человека.

Прасковья Сафонова на допросах 7 и 8 августа говорит: «Я не отрицаю того, что мы у себя в доме, монашки, собирались и устраивали моления с читкой различных Евангелий, на эти моления из местных крестьян никто не ходил, кроме монашки Шишковой Анастасии, бесед о существующей советской власти мы не вели». То же повторено другому следователю: «Я не отрицаю, что в своем доме я совместно с сестрой и теткой устраивала моления, так как я с десятилетнего возраста была так воспитана при Акатовском женском монастыре... Сборов на организацию церкви с населения я не собирала и данные мною показания на допросах 7 и 8 августа полностью подтверждаю. Никакой антисоветской агитации я не проводила».

На очной ставке с зятем доносчиком на его многословную клевету Прасковья отвечает: «Против советской власти я никакой агитации не вела. Собираться мы монашки все у себя дома собирались, читали Евангелие и пели религиозные псальмы».

На последнем допросе 13 сентября Прасковья Сафонова мужественно подтвердила свои прежние показания. В обвинительном заключении следователь произвольно приписал ей признание вины, не подтверждаемое протоколами ее допросов.

Анастасия Шишкова была допрошена 8 августа:

«После того как Сафонова Ольга Поликарповна вернулась с ссылки, я часто с ней виделась в церкви в деревне Поджигородово. Кроме этого я несколько раз была в дому у монашек Сафоновых, которые организовали у себя в доме церковь. В домашней церкви много было книг, стены были увешаны иконами, имели налой, на котором монашки читали священные книги. Несколько раз мы у монашек Сафоновых проводили коллективное пение священных песен. Кроме этого монашки Сафоновы имели тесную связь с попом поджигородской церкви»26.

Допрос продолжает другой следователь: «Поскольку я монашка, проживаю в селе Тиликтине, где проживают мои подруги монашки Сафонова Ольга и Прасковья, как и раньше мы были в одном монастыре, все время мы были в хороших отношениях. На протяжении того времени, как нас выгнали из монастыря, нас монашек все время презирали, до 1935 года нас облагали всевозможными налогами, а жаловаться куда ни пойдешь везде нам отказывали. Проживать нам очень трудно. Мы только просили Бога, чтобы Он нам помог в нашей жизни. Я действительно ходила к своим подругам монашкам в дом. В их доме мы устраивали богослужения, организатором богослужения и чтения Евангелий являлась монашка Сафонова Прасковья. В момент богослужения никаких разговоров против советской власти мы не вели. Всего на сборах в доме монашек я была только три раза, но сборы проходили очень часто, к ним ходили и колхозники».

Наконец третий следователь добивается желаемых «признаний»: «Виновной в предъявленном мне обвинении я признаюсь, что я действительно состояла в группе монашек Сафоновых, ходила к ним на сборы и посещала организованную нами в их доме церковь. Свои недовольства я высказывала среди женщин колхозниц, потому что настало смутное время, крестьяне в колхозе плохо живут потому, что все стали отказываться от Бога. Без Бога нам жить нельзя».

Этого все же показалось недостаточно, и 13 сентября Анастасию Шишкову заставили подписаться под другим «признанием», звучавшим еще более крамольно: «Квартира монашек Сафоновых являлась конспиративной церковью, куда они старались вовлечь верующих. Признаю себя виновной в том, что я среди крестьян высказывала открытое недовольство мероприятиями партии и Соввласти... Сафонова Ольга неоднократно на наших сборищах говорила, что скоро придет война и всех коммунистов перебьют, так как ими многие крестьяне недовольны».

В Москву были доставлены и требуемые формально процедурой свидетели, но не все они оправдали надежды беззаконного следствия. Председатель сельсовета, выдавший упоминавшуюся справку, снова повторил, что Прасковья и Ольга дочери «бывшего крупного торговца», но уточнил, что Анастасия происходит все же из крестьян. Молодая колхозница, Ольга Г., показала: «Я родила дочь и не стала крестить, дочь у меня умерла... На это они мне доказывали: “Вот видишь, без Бога никак жить нельзя». Убедительно они просили меня сходить в церковь, взять какую-то молитву после родов...»

Но теща доносчика, Мария Жучкова, сестра монахини Евпраксии, и Иван Сафонов, молодой родственник, не подтверждают обвинений в антисоветской агитации, а жена прямо называет показания мужа ложными.

19 сентября вынесен приговор тройки при Управлении НКВД, одинаковый для всех – расстрелять.

21 сентября, в праздник Рождества Богородицы, монахини Параскева и Ольга Сафоновы и Анастасия Шишкова были расстреляны на полигоне Бутово под Москвой. В одном из глубоких рвов, заполненных сотнями расстрелянных, покоятся и их тела.

Январь 1938 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 19716.

20 января 1938 года в селе Мокруша около города Истры была арестована и заключена в Бутырскую тюрьму Екатерина Михайловна Черкасова (родилась 4 декабря 1892 года в селе Кашине Волоколамского уезда, из крестьян), была в Акатовском монастыре с 1915 года до закрытия (в деле ошибочно – до 1922 года; как известно из показаний игумении Олимпиады, Черкасова была председателем артели до конца), потом работала уборщицей в парикмахерской. Она была обвинена в том, что «среди населения г. Истры проводит активную к/р деятельность, выступает в защиту известных расстрелянных к /р и высказывает террористические настроения».

В тот же день начались допросы.

– Кого вы знаете из монашек в Истринском районе?

– Из монашек, проживающих в городе Истре, я знаю следующих: Орлову Елизавету Михайловну, проживает по улице Морозова, Кузьмину Евдокию Петровну и Кувшинову М[...]ию Ивановну, проживающих по Первомайской улице, дом 19. Также знала монашку Махонину Анастасию Григорьевну, которая арестована органами НКВД. По району проживающих монашек не знаю совершенно.

21 января

– Следствием установлено, что вы, являясь ярой церковницей, среди населения города Истра проводите активную контрреволюционную деятельность, высказывали пораженческо-террористические настроения. Дайте показания по этому вопросу.

– Да, я действительно была монашкой. Но среди населения я контрреволюционной деятельностью не занималась, и пораженческо-террористических настроений я не высказывала.

– Следствием установлено, что в октябре месяце 1937 года вы распускали провокационные слухи о войне и падении Соввласти, высказывали террористические настроения (зачитывает показания свидетеля).

– Я никогда провокационных слухов о войне и гибели Соввласти не распускала и террористических настроений не высказывала.

– Следствием установлено, что в ноябре месяце 1937 года вы среди группы жителей города Истры выражали сожаление о известных расстрелянных врагах народа (зачитывает показания свидетеля).

– Такого разговора я никогда не вела.

– Следствие предлагает вам быть правдивой...

– Правдиво говорю, что я никогда никакой контрреволюционной деятельностью не занималась и сказать ничего не могу.

21 января допрос ведет другой следователь.

– Признаете себя виновной в предъявленном обвинении?

– В предъявленном мне обвинении виновной себя не признаю.

22 января следователь снова сменяется.

– Дайте показания о вашей антисоветской деятельности.

– Антисоветской деятельностью я не занималась.

– Вы также уличаетесь в том, что, будучи ярой церковницей, среди населения города Истры распускали провокационные слухи о войне и падении Соввласти, высказывали террористические настроения против руководителей партии и советского правительства. Признаете вы себя в этом виновной?

– Да, действительно я являлась ярой церковницей, но провокационные слухи о войне и Соввласти я не распускала, а также не высказывала террористических настроений против руководителей партии и советского правительства.

– Следствию точно известно, что, будучи ярой церковницей, вы высказывали свое недовольство и сожаление в ноябре месяце 1937 года о известных контрреволюционерах, ныне расстрелянных. Признаете вы это?

– Никогда я не высказывала свое недовольство и сожаление о расстрелянных врагах партии и Соввласти.

Следователь снова сменяется, очевидно, повторяются те же вопросы и требования признания вины, но безуспешно: «Контрреволюционную деятельность я не вела. Подтверждаю, что я контрреволюционную деятельность не вела».

Решением тройки от 26 января 1938 года монахиня Екатерина Черкасова была приговорена к расстрелу и 5 февраля того же года расстреляна на Бутовском полигоне под Москвой.

Январь 1938 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. У-19836.

Через несколько дней после Черкасовой, 26 января 1938 года по такому же обвинению в Истре была арестована акатовская монахиня Елизавета Михайловна Орлова (родилась в 1899 году в Вологодской губернии27, из крестьян) и также заключена в Бутырскую тюрьму. Работала на фабрике гладильщицей, «бывшая монашка, ныне ярая церковница» (из справки Истринского горсовета).

Допрос 26 января

– После революции, не помню в каком году, по своим религиозным убеждениям я постриглась в монашки в Акатовский монастырь в бывшем Волоколамском уезде, ныне Новопетровский район, где пробыла до 1928 года, то есть до закрытия монастыря.

– Кого вы знаете из бывших монашек?

– Я знаю только одну Черкасову (ныне арестованная), больше никого из бывших монашек я не помню.

– Вы лжете. Следствие настаивает на справедливом показании. Назовите бывших известных вам монашек.

– Повторяю. Никого, кроме Черкасовой, я не знаю.

– Вы настаиваете на этом?

– Кроме бывшей монашки Черкасовой я еще знаю бывшую монашку Махонину, ныне арестованную.

– Вы арестованы за контрреволюционную деятельность. Дайте показания о вашей контрреволюционной деятельности.

– Будучи глубоко верующей, я по своим религиозным убеждениям не могу оставаться равнодушной к тому, что соввласть закрывает церкви, а большевики ведут антирелигиозную пропаганду и устраивают гонение на православную веру, а также на церковнослужителей. В силу этих своих убеждений я, как верующая, питаю ненависть к существующему советскому строю и больше всего к коммунистам как главным виновникам гонения православной веры Христовой. Эту свою ненависть я высказывала среди населения при посещении мной церкви, куда я как верующая ходила регулярно. Я была и остаюсь убеждена, что советский строй непрочен и что эти тягостные времена посланы нам от Бога ненадолго. Поэтому я призывала граждан сплотиться вокруг Православной Церкви и говорила о том, что скоро придет конец коммунистам. Я уверена и в том, что ни в одной стране не закрывают церкви, а только у нас в Советском Союзе и что дальше такого гонения не потерпят иностранные державы и соввласть переменят. Об этом я сама до последних дней питала надежду и говорила это гражданам. Я также в момент выборов в Верховный Совет СССР говорила, что коммунисты если пройдут в управление, то будут опять притеснять религию.

– Кто вместе с вами проводил контрреволюционную деятельность?

– Вместе со мной никто контрреволюционной деятельности не проводил. Это лично мое мнение и убеждение как человека, верующего в Бога.

27 января

– Признаете ли вы себя виновной по существу предъявленного обвинения?

– Виновной себя в предъявленном мне обвинении я полностью признаю. Будучи глубоко верующим человеком в православную веру, питая ненависть к соввласти за закрытие церквей, я проводила контрреволюционную деятельность среди населения, о чем дала свои показания при допросе 26 января 1938 года. Больше показать ничего не могу. Показание с моих слов записано верно, мне прочитано.

8 февраля на заседании тройки Елизавете Орловой был вынесен смертный приговор – за «активную контрреволюционную агитацию погромно-повстанческого характера», и 17 февраля 1938 года она была расстреляна на Бутовском полигоне под Москвой. Обвинительное заключение было утверждено на следующий день после расстрела, 18 февраля, таким образом, «законность» была соблюдена.

Март 1938 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 21428.

1 марта 1938 года в селе Шестаково Волоколамского района была арестована Александра Ивановна Дьячкова (родилась в 1893 году в деревне Черноголовка Московской области, из крестьян), в Акатовском монастыре с 1914 по 1928 год. После закрытия до 1931 года жила в Черноголовке, работала в своем хозяйстве. В 1931 году арестована, осуждена на пять лет лагерей, направлена в Бамлаг, освобождена досрочно в 1934 году. Не находя постоянной работы, жила у знакомых в Волоколамском районе. В октябре 1937 года устроилась работать сторожихой и уборщицей при церкви села Шестаково.

Следователем записаны такие ответы на его вопросы.

– В 1931 году я была арестована за то, что в момент коллективизации я среди крестьян проводила антисоветскую агитацию, собирала их и говорила им, чтобы они в колхоз не входили. Только в этом мне было предъявлено обвинение (таково пристрастное изложение следователя: в деле 1931 года Александра Дьячкова виновной себя не признала. – А.В.). Контрреволюционной и антисоветской деятельности я не вела, и виновной себя в этом не признаю.

– В декабре месяце 1937 года, будучи в магазине теряевского сельпо в селе Шестаково, вы высказывали недовольство к Соввласти и партии ВКП (б), в частности, по части ареста попов. Дайте показания по этому поводу.

– Да, действительно, в магазине я была, но контрреволюционных и антисоветских выступлений с моей стороны не было, за исключением того, что я говорила: священника в нашей церкви еще нет, и то говорила на вопросы колхозников.

– Следствием установлено, что вашу квартиру часто по вечерам посещали посторонние лица, где вы проводили контрреволюционную и антисоветскую деятельность...

– Мою квартиру посещали монашка Бобкова Анастасия и церковная староста шестаковской церкви Цыганкова и отсталая часть верующих колхозников, с коими я читаю Евангелие (снова суждение следователя вклинивается в показание обвиняемой – никак не могла она назвать отсталыми верующих, которым читала Евангелие. – А.В.).

И последнее, что сказала Александра Дьячкова: «Контрреволюционной и антисоветской деятельности я не вела. Но колхозников я призывала, чтобы они посещали церковь и молились Богу».

Из обвинительного заключения 4 марта: «открыто проводила к/революционную и а/советскую деятельность... высказывала недовольство к Сов. власти, имела связь с церковниками, монашкой Бобковой и Цыганковой, Дьячкова у себя на квартире устраивала пение религиозных молитв и громкое чтение евангелий, призывала колхозников посещать церковь и молиться богу».

Приговор тройки от 4 марта – расстрелять. После этого Александра Дьячкова была переведена из Волоколамска в Таганскую тюрьму в Москве и 14 марта 1938 года расстреляна на Бутовском полигоне.

Март 1938 года

ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 2. Д. 23964.

2 марта 1938 года в деревне Занино Волоколамского района была арестована Анастасия Степановна Бобкова (родилась 16 декабря 1890 года в деревне Кузяево, недалеко от Волоколамска, из крестьян).

«При обыске обнаружена религиозная литература, боле нечего», – отмечено в протоколе.

Аресту предшествовал допрос свидетелей (скорее всего, доносчиков) 13 сентября. Председатель Покровского сельсовета донесла о неосторожно сказанных Анастасией Бобковой словах, а секретарь Шестаковского сельсовета сообщил, что она имеет связи с монашками, собираются вместе, у них в доме бывают неизвестные лица, и монашки, по его мнению, «проводят контрреволюционную и антисоветскую деятельность».

Была судима в 1930 году, осуждена на три месяца исправительно-трудовых работ. 15 февраля 1938 года из Волоколамска в Москву посылается запрос о компрометирующих материалах на Бобкову А.С. В деле справка врача о состоянии здоровья арестованной – «вторая категория, миокардит, невроз сердца». Она тяжело больна. Ссыльных со второй категорией освобождали на поруки родственников.

3 марта на допросе Анастасия Бобкова говорит:

«В 1920 году по своим собственным убеждениям я ушла служить в Акатовский монастырь бывшего Клинского уезда Московской губернии. В монастыре я находилась до 1923 года, откуда была по болезни уволена. После этого я опять пыталась поступить в монастырь, но меня не взяли по болезни... с 1923 года по день ареста на постоянной работе не состояла... ходила по селам Волоколамского района и Клинского района Московской области, читала о умерших псалтырь, прислуживала при шестаковской церкви и занималась сбором податей (так следователь назвал ту небольшую плату, которую крестьяне давали за чтение псалтыри, или же пожертвования на церковь. – А.В.).

Нас в 1930 году судили пять человек за то, что мы собрали церковное собрание и обсуждали вопрос о незаконном закрытии церкви. К нам на собрание пришли комсомольцы, которых мы стали выгонять... один комсомолец упал и мы его затоптали ногами (за такое деяние никак не могли дать всего три месяца работ, если бы оно имело место. – А.В.). Из числа пяти человек нас было три монашки...

Из монашек я знаю Дьячкову и еще ряд монашек, которые проживают на территории Клинского уезда... из попов я никого не знаю.

С монашкой Дьячковой я проживала совместно некоторое время. Затем я ее часто посещала... мы читали Евангелие, говорили о том, что советская власть незаконно закрывает церкви и арестовывает попов. Нас же и посещали колхозники.

Контрреволюционной и антисоветской деятельности я не вела».

6 марта

«Да, действительно я находилась в монастыре до 1928 года, хотя временами я оттуда уходила.

Вторично подтверждаю, что контрреволюционной и антисоветской деятельности я не вела».

Анастасия не отрицает, что ею было сказано то, о чем сообщила доносчица. «Действительно, в доме Будкиной я была. Это было в начале декабря 1937 года. Там же была председатель Покровского сельсовета Шустова, которая принесла какие-то листки по части выборов в Верховный Совет. Шустова стала ругать попов, тогда мною было на это сказано: “Советская власть ни за что сажает попов, они плохого никому ничего не делают. Были попы – мы жили хорошо, а сейчас, при советской власти, мы живем плохо». Кроме того, по части выборов в Верховный Совет... я говорила: “Нам не нужна советская власть. Кому она нужна, тот пускай и голосует»... Одновременно я ей заявила: “У нас есть своя небесная власть», – и Шустову назвала дурой.

В магазине, когда мне не дали без очереди хлеба (очевидно, попросила как больная. – А.В.), я сказала: “У вас, у советской власти, ничего нет, провалилась бы она со всеми руководителями». Кроме этого я неоднократно высказывала недовольство советской властью среди населения, но это бывает с моей стороны только тогда, когда я разнервничаю».

9 марта 1938 года по обвинению в «клеветнической агитации» Анастасии Бобковой был вынесен смертный приговор, и 5 апреля 1938 года она была расстреляна на полигоне Бутово под Москвой.

К настоящему времени в лике святых преподобномучениц прославлены монахини Екатерина Черкасова (память 23 января / 5 февраля), Александра Дьячкова (память 1/14 марта) и Анастасия Бобкова (память 23 марта / 5 апреля).

Размышления о мученических актах

Жития святых, которые Церковь предлагает в течение многих веков как назидательное чтение своим чадам, нередко с трудом воспринимаются нашими современниками. Мы невольно ждем встретить нечто подобное тому, к чему мы привыкли: психологический роман, с подробными описаниями чувств и переживаний, или научное исследование, со ссылками на источники. Но находим обычно лишь канву внешней жизни, перечень подвигов, обилие чудес, время которых давно миновало. Составитель жития известен далеко не всегда, и в глубине веков утерян первоисточник – рассказ ученика святого или очевидца истязаний мученика, послуживший основой для более поздних списков. «Тайна святости» остается прикровенной. Почему монах не дает отдыха своему телу, почему он мучит себя голодом и жаждой, почему христианин, которому ничто не угрожало, сам объявляет власти о своей вере и принимает мученическую кончину, почему, наконец, Божьи люди Алексий и Иоанн Кущник так жестоко оставляют своих добрых родителей? Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно (1Кор. 2:14). Жития только иногда кратко упоминают о том, что в сердце святого «загорелся огонь Божией любви». Он охватывает всего человека, не оставляя места ни для чего постороннего, и становится оправданным и неизбежным все совершенное подвижником. И только если мы сами хоть в отдаленной степени приблизимся к пониманию свойств этого огня, поступки святых перестанут казаться нам странными.

Жития святых – область церковного предания. Оно не имеет такого безусловного авторитета, как Священное Писание. И современный человек, так легко обманывающийся ложным наукообразием, считает себя вправе по своему разумению отбросить то, что представляется сомнительным его плотскому мудрованию. Так, одному (обладателю диплома богословского факультета) кажется невероятным, что преподобная Мелания Римляныня многих зараженных несторианской ересью обратила к правой вере (потому что, по его мнению, это не женское дело, и наличие равноапостольных жен в наших святцах его не убеждает), другому кажутся преувеличенными истязания древних мучеников, третьего смущает обилие чудес. Но где грань возможного и невозможного в чудесном? Ведь у Бога все возможно. Мы не можем подвергнуть проверке эти древние сказания, в которых столько назидательного и глубоко трогательного, но их историческая основа несомненна. Не лучше ли постараться восстановить в себе простодушное доверие наших предков к Матери Церкви?

В житии священномученика I века папы Римского Климента говорится, что он, еще до своей ссылки, повелел семи писцам в Риме вести записи во время истязаний мучеников. И в последующие века христиане старались продолжать эту традицию. Так создавались «страдания», описания мученических подвигов, которые дополнялись потом другими известными сведениями о святых. Немногие подлинные свидетельства очевидцев, так называемые мученические акты, дошли до нас и в первоначальном виде. Например, последние месяцы жизни и мученический подвиг святого Игнатия Богоносца описаны его учениками, казнь святой мученицы Перпетуи и с нею пострадавших описана очевидцами и включает уникальный документ – дневник самой Перпетуи, который она вела в заключении. Такие первоисточники обладают какой-то особенной убеждающей силой: как писал духовный писатель XX века С.И. Фудель, с недоверием смотревший на множество чудес в житиях, «когда читаешь эти акты, хочется целовать черные строчки букв, запечатлевших подлинное чудо веры»28.

Но записи того, что говорили язычники властители, обращаясь к мученикам, как на это отвечали мученики и каким истязаниям они подвергались, велись и другой стороной – того требовала процедура римского суда. Это также мученические акты (таково, например, «Страдание святых мучеников Прова, Тараха и Андроника», память 12 октября) – по существу, древние протоколы допросов. Какие же особенности, в отличие от них, имеют новые мученические акты, хранящиеся ныне в архивах в составе следственных дел?

Прежде всего, древние акты более правдивы: язычникам не нужно было изображать «прогрессивную гуманность» и «свободу совести». Истязания происходили обычно при народе, и от мучеников требовали принести жертвы языческим богам. Такое жертвоприношение служило для власти прежде всего знаком лояльности, но за этим стояла дьявольская воля, и для христианина это было отречением от Христа, хотя и не произнесенное словом.

В новых протоколах, как мы видели, настоящая причина преследования – невписываемость человека в создаваемую общественную систему – прямо не называется, здесь она указывается как характеристика обвиняемых («монашка», «ярая церковница»), потому что советская Конституция обещает гражданам «свободу совести». Вместо подневольного жертвоприношения богам, с внутренним противлением и слезами, выступает самооговор и оговор других людей в так называемой контрреволюционной и антисоветской деятельности или агитации. Прямое предательство веры, доносы гонителям из- за трусости, ради временных благ мира сего подобны добровольному жертвоприношению идолам и отказу от Христа.

И конечно, новые протоколы не упоминают о «мерах воздействия», примененных следователем для получения требуемых «признаний». По воспоминаниям людей, прошедших в тридцатые годы через аресты и лагеря, избиения и пытки на допросах не были редкостью, а в 1937–1938 годах были общим правилом. Примеров можно привести множество. Так, в протоколах допросов монаха Павла Груздева 1938 года все гладко и «культурно», а как вспоминал сам отец Павел, каждый допрос сопровождался избиением29. Следователь, по фамилии Спасский (видно, из духовного сословия!) яростно бил его по лицу, так что отец Павел потерял почти все зубы, и кричал: «Запомни мою фамилию, Спасский!» Тяжелейшей пыткой был непрерывный допрос в течение нескольких суток, когда следователи менялись, а допрашиваемый должен был сидеть на стуле без еды и сна или даже стоять. Это часто приводило к нарушению психики.

Люди не выдерживали и подписывались под ложными показаниями, бросали горсть фимиама на бесовский жертвенник. Но святого мученика, как в древности, так и ныне, нельзя заставить сделать то, что он не считает возможным сделать. Вся могу о укрепляющем мя Иисусе Христе (Флп. 4:13), – писал апостол Павел. Не своей, но Христовой силой святые побеждали лютейшие муки. Предоставленные же своим человеческим возможностям оказывались побежденными.

Святитель Феофан Затворник, выражая общецерковное, святоотеческое суждение, писал о мучениках: «Дело предлагается, душа обсуждает, сделать ли, и решает – делать или нет. Этого решения у души вынудить никто не может... Побуждений может быть много и самых сильных и понудительных, а решение всегда от воли души зависит. Она может решить и наперекор всем понудительным побуждениям. Возьмите мучеников! Предлежат орудия мучений, обещается покойная жизнь, иногда сбоку стоят мать и отец и уговаривают бросить несколько ладану в жаровню пред идолом, иногда же, кроме этого, и жена молодая, любимая, и еще с ребенком. Сколько понуждений! А мученик решает совсем наперекор им. Не свободен ли он?! И тот, кто падает, – падает по свободному решению»30.

За что Господь подает Свою помощь или оставляет христианина в час испытаний? И на этот вопрос нам ясно отвечает Священное Писание и святые отцы: Господь любит праведных, исполняющих Его заповеди, Господь любит мужественные души, горящие верой, нелицемерно любящие Его, Господь любит смиренных. Теплохладный христианин никогда не возвысится до подвига мученичества. А ревностный подвижник падает за гордость, порождающую превозношение над ближним, осуждение или самонадеянность.

Говорили ли монахини то, в чем их обвиняли доносчики? Возможно, и говорили. Ведь равнодушие к обобществленному имуществу в колхозах и ограбление колхозников – чистая правда, позднее прозвучавшая в произведениях советских писателей. Недовольство властью испытывало большинство населения. А язык, как известно, мал уд, но много зла творит, его никто из людей укротить не может (Иак. 3:8). Поощрение доносительства в стране создавало благоприятные условия для корыстной клеветы, под видом выявления «врагов народа», и не всегда можно отличить сочинение клеветника от действительно сказанного.

Но отрицая обвинение в антисоветской агитации, они не погрешали против совести. Сорвавшееся с языка правдивое слово о тяжелой советской жизни не было намеренной агитацией. Конституцией 1937 года запрещалась пропаганда религии. Но как некогда апостолы свидетельствовали: Мы не можем не говорить того, что видели и слышали (Деян. 4:20), так и монахини не могли не говорить о том, в чем видели важнейший смысл человеческого существования. Окружающая жизнь своими уродствами так явственно подтверждала гибельность отступничества от веры. Победные фанфары и счастливая советская жизнь кинохроники и художественных фильмов являли резкий контраст с тяжким бытом огромного большинства народа. Воспоминания современников содержат давно забытые яркие детали. Вот какой увидела Москву в 1929 – 1930 году образованная, мужественная женщина, жена священника Михаила Красноцветова Мария Николаевна, приехавши из сибирского села хлопотать от имени прихожан о сохранении церкви: «...везде, как идолы, торчали сделанные из фанеры макеты, огромные и отвратительные. Особенно поразило меня чудовище на месте, где раньше стояла драгоценная для всякого русского человека историческая Иверская часовня... Воистину мерзость запустения увидела я на святом месте. Иду по Никольской улице, где стояла часовня великомученика Пантелеймона... Теперь этой часовни не стало, все снесено, уничтожено. А мерзкие бесовские изображения смотрят отовсюду. Их водружали где только возможно – на вагонах трамваев, над входом в кино. Двери увенчивали изображением Мефистофеля с красными огненными глазами, а раскрытая его пасть служила входом; таким образом, люди добровольно шли в пасть дьявола. Вместо вывески над столовой изображен язык, выходящий из пасти дьявола, и на нем написано: “Столовая». Кушайте с языка сатаны, и ели... На бульварах и в скверах стояли длинные шесты, с вершины их спускались вырезанные из фанеры фигуры попа, буржуя и кулака, все это приходило в движение от ветра и привлекало внимание, чтобы прохожие “назидались». Вот как “украсилась» столица, родная моя Москва, когда-то такая богомольная, благочестивая...»31.

Большинство новых святых мучеников и исповедников Церкви Русской не признавали себя виновными перед гражданской властью. Но и признание «вины» не всегда является проявлением слабости. Иногда исповедники, не под давлением, а добровольно как бы говорили гонителям: вы называете мою православную веру контрреволюционной деятельностью – хорошо, пусть будет так, на вашем языке. Важно, как раскрывается содержание этой деятельности. Читая протокол допроса Елизаветы Орловой, нельзя не видеть, что это слова несломленного, твердо верующего человека, но смертельно уставшего от лжи, кощунств и глумлений над верой.

Приходит на память рассказ святителя Луки (Войно-Ясенецкого) об отчаянном протесте, который он замыслил в 1930 году. Он жил тогда в Ташкенте, как епископ был на покое, но продолжал служить в одной из немногих остававшихся в городе Сергиевской церкви. «Весной 1930 года стало известно, – вспоминал святитель Лука, – что и Сергиевская церковь предназначена к разрушению. Я не мог стерпеть этого, и когда приблизилось назначенное для закрытия время... я принял твердое решение отслужить в этот день последнюю литургию и после нее, когда должны будут явиться враги Божии, запереть церковные двери, снять и сложить грудой на средине церкви все крупнейшие деревянные иконы, облить их бензином, в архиерейской мантии взойти на них, поджечь бензин спичкой и сгореть на костре32... Оставаться жить и переносить ужасы осквернения и разрушения храмов Божиих было для меня совершенно нестерпимо. Я думал, что мое самосожжение устрашит и вразумит врагов Божиих – врагов религии – и остановит разрушение храмов, колоссальной дьявольской волной разлившееся по всему лицу земли Русской. Однако Богу было угодно, чтобы я не погиб в самом начале своего архиерейского служения, и по Его воле закрытие Сергиевской церкви было почему-то отложено на короткий срок. А меня в тот же день арестовали»33.

Елизавета Орлова «полностью признается» в контрреволюционной деятельности, но разве она состояла в тайной организации, взрывала заводы, пускала поезда под откос и подобное? И вот за справедливые по существу, вовсе не клеветнические высказывания выносится смертный приговор, на радость человекоубийце искони34. Она говорит о ненависти к власти, но не вообще, а за то, что власть гонит Церковь и веру Божию, не судит то, что принадлежит «области кесаря», а ревнует о Церкви. И святые древних времен обличали императоров за гонения на христиан и ненавидели гонителей богоугодной ненавистью, скорбя об их погибающих душах. Иначе и быть не может. Она убеждена, что эта власть ненадолго – так и оказалось, только не в масштабе человеческой жизни. Многие называли имена своих знакомых монахинь, в ответ на вопрос следователя – не как врагов государственной власти, а только как своих знакомых, и это еще не предательство, ведь закон не запрещал водить знакомство с монахинями. Но часто это могло послужить невольным доносом. Зная об этом, сильная духом Елизавета Орлова не называет никого, кроме двух уже арестованных. К чему же призывала эта «террористка» и «погромщица»? Сплотиться вокруг расстреливаемой, страдающей Православной Церкви.

«Пусть будем нам, грешным, образцом их подвиг духовный, твердая вера во Христа, – писала Анна Александровна Митрофанова еще в 1977 году, когда и помыслить нельзя было, что мы станем свидетелями торжества прославления святых новомучеников и исповедников Российских. – Господи, дай нам хоть с горчичное зерно такой непоколебимой веры... Верю, не оставит нас Владыка без помощи. И новый сонм мучеников, пострадавших за Христа, будет вместе с нами молиться за всех православных христиан и за святую Русь. Сколько было гонений за веру Христову, и всегда торжествовала Церковь. С нами Бог. Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси Бог творяй чудеса»35.

Благодатное место36

Когда еще игумения Олимпиада жила под Редкином, к ней стали приезжать многие сестры. Душевнобольная монахиня Рафаила даже жила некоторое время у нее.

К этому времени (1934 – 1936) относятся дошедшие до нас письма матушке епископа Германа и архиепископа Варлаама. Письма обоих владык, бывших опытными наставниками, глубоко понимавших законы духовной жизни, матушка берегла, и потом они получили хождение в церковном самиздате. Кто-то, кто был в ссылке вместе с епископом Германом, сделал к ним небольшие пояснения, и в таком виде они и были опубликованы, вместе с письмами епископа Германа послушнице Татьяне, «Вестником РСХД» (Нью-Йорк – Париж, 1973, № 107,108 – 110). Где находятся подлинники и сохранились ли они, неизвестно. Эти письма приоткрывают для нас внутренний мир матушки, большую требовательность к себе, ее заботы в те годы.

Среди фотографий, оставшихся после игумении, – портрет митрополита Новосибирского и Барнаульского Варфоломея (Городцова). После Соловецкого лагеря и ссылки, до епископской хиротонии, в 1935 – 1942 годах он был приходским священником в Клинском районе, в селе Воловникове. Ничего не известно о том, как был связан владыка митрополит с акатовскими монахинями. Но, конечно, эта фотография, не ранее 1949 года, когда владыка был возведен в сан митрополита, оказалась у матушки не случайно. Каким человеком был этот старейший, заслуженный архиерей? Из пространной характеристики 1949 года, написанной уполномоченным Совета по делам Русской Православной Церкви при Новосибирском облисполкоме: «Архиепископ Варфоломей – фанатично религиозный человек, с глубоко консервативными взглядами, большой приверженец русской старины... стремящийся всеми силами и средствами расширить влияние Церкви, упрочить ее положение, уберечь духовенство и верующих от всякого прогрессивного влияния извне. В этих вопросах он неутомим, несмотря на свой возраст... Большинство верующих характеризуют архиепископа Варфоломея как человека подвижнической жизни, скромного, с безупречным поведением, доступного, прекрасно знающего церковное богослужение во всех деталях, ревностного служителя Православной Церкви»37. В заключение этого доброго свидетельства от внешних (1Тим. 3:7) отмечено, что «архиепископ Варфоломей по характеру человек прямой, свои мысли и желания высказывает прямо, не дипломатничает». Но еще ярче, чем отзыв советского чиновника, рисует его облик рассказ католикоса-патриарха Грузии Ефрема (Сидамонидзе), записанный архимандритом Рафаилом (Карелиным). «Владыка Ефрем начал свой монашеский путь после окончания университета, в Шио-Мгвимском монастыре. Вскоре, однако, монастырь был закрыт... В 30-е годы его арестовали, и он пережил все ужасы застенков и лагерей. В это тяжелое время игумения Ольгинского монастыря Ангелина с помощью некоторых людей посылала ему передачи, но затем и это было запрещено. Его выпустили из заключения в последний год войны в тяжелом состоянии, почти умирающим от голода. По дороге в одежде арестанта он пришел к Новосибирскому епископу (архиепископ с 1943 года. – АВ.) Варфоломею (Городцову) в кафедральный собор и попросил у него благословения. Владыка вместо благословения взял его за руку, пристально посмотрел на него и сказал: “Я не благословляю архиереев». Епископ Ефрем спросил: “Откуда вы знаете, кто я?» Тот ответил: “Я вижу в вас архиерея. Куда вы едете из заключения?» – “К себе на родину, в Грузию». Тогда владыка Варфоломей сказал: “Может быть, вы не знаете меня, но слышали обо мне. Я служил в Грузии много лет. Мое имя тогда было протоиерей Сергей Городцов». – “Конечно, я вас знаю. На вас террористы сделали покушение, и вы были тяжело ранены», – отвечал епископ Ефрем. Тот сказал: “Я вспоминаю Грузию и люблю ее». Патриарх Ефрем рассказывал, как епископ Варфоломей повез его в свой дом. Тогда автомобилей у епископов еще не было, и они сели в открытую коляску, запряженную лошадью. Люди удивлялись, видя в коляске рядом с архиереем человека в оборванной одежде... В течение нескольких недель владыка Варфоломей ухаживал за епископом Ефремом. Он пригласил врачей, и те сказали, что владыке Ефрему еще долго нельзя будет есть твердую пищу, потому что от голода стенки его желудка стали настолько тонкими, что может быть прободение со смертельным исходом. Его прежде всего искупали, сожгли его одежду, дали новую и затем понемногу стали кормить какой-то жидкой кашей... Епископ Варфоломей сказал владыке Ефрему, что не отпустит его из своего дома в дорогу, пока не получит разрешения от врачей. При этом он предложил ему служить вместе с ним по праздникам в кафедральном соборе»38. Вот так Божьи служители узнают друг друга, так они поступают. А мы, читая воспоминания о них, чувствуем веяние благодати, и хочется сказать с апостолом Петром: хорошо нам здесь быть (Мф. 17:4)...

В селе Новом матушку также постоянно навещали сестры, писали ей, и об ее ответных «утешительных письмах» было известно НКВД. Из них дошли до нас только письма, посланные в лагерь Евдокии Добряковой от имени «бабушки Веры». Они просты по содержанию, но дорого было для Евдокии слово матушки, строки, написанные ее рукой, и она сохранила их в лагере.

Старшие монахини стали умирать, кого-то из молодых закружил поток мирской жизни, многие оказались в лагерях и ссылках. Все же около матушки всегда было несколько верных помощниц, а Мария Громова исполняла обязанности келейницы.

Сестер ждало великое утешение в их скорбной жизни: 12 марта 1944 года в домик к игумении Олимпиаде сестра Марфа привезла по весеннему снегу на саночках (целый день пешего пути!) монастырскую икону Божией Матери Скоропослушницы. Это после всего пережитого была такая радость, как будто «Сама Владычица пришла», чтобы превратить бедную избу в Свой храм.

После закрытия церкви в начале тридцатых годов икона досталась «сознательному» хозяйственному мужичку, который жил в селе Рогачеве или где-то поблизости. Он приспособил ее в дело: соорудил из нее откидной столик, для этого пришлось немного срезать углы. Может быть, он и похвалялся своим бесстрашием, и о судьбе иконы узнали люди. А на мельнице упраздненного Пешношского монастыря, на реке Сестре, около села Рогачева, работала сестра Вассы Громовой, Анна Рожкова, на помол приезжали со всей округи. От Анны монахини узнали об иконе. Тогда игумения послала Марфушу (так ее все называли), и ей удалось выкупить икону.

Икона была сильно повреждена. Дочь Веры Дмитриевны Боличевой, Мария Федоровна, вспоминала, что из Москвы приезжала монахиня и долго работала над ее восстановлением.

Теперь, вновь обретя утраченную святыню, сестры воспрянули духом. Как прежде в монастыре, перед иконой ежедневно стал читаться акафист Божией Матери Скоропослушнице и совершаться обычное монашеское правило, горела неугасимая лампада. Стали приезжать не только прежние акатовские монахини, но и их знакомые и привозить с собой своих друзей. Постоянно приезжали супруги Митрофановы, отец Павел и матушка Анна Александровна. Ей принадлежат поэтичные воспоминания об этих поездках.

«Когда плывешь на катере по направлению к Конакову, глаз не оторвать от Волги и ее берегов. Здесь она широка. Часто попадаются островки, на которых гнездятся красавцы журавли. Изредка встречаются деревушки, вокруг бесконечные леса, синие дали, и какая-то особая тишина на воде. Еще задолго до нашей остановки вдали виднеется красивая колокольня. Все ближе и ближе становится чудный вид. И вот высоко на горе, близко к берегу стоит величественный храм во имя Воздвижения Креста Господня. Большая белая каменная ограда с башенками и узорами украшает пятикупольный храм, как в былые времена... Вокруг храма живописно раскинулось село Новое. Это прекрасное, неповторимое зрелище – гармония волжской красоты с творением рук человека. Неподалеку от села, на правом берегу Волги, сельское кладбище с остатками деревянного храма. В прошлом, при входе в кладбищенские ворота, виделся открытый храм, где мерцают лампады, горят свечи о всех отошедших от нас. Идет служба. Каждодневно святая Церковь молится “о всех прежде почивших отцех и братиях зде лежащих и повсюду православных». Невольно наши сердца соединяются с небесами, куда вселил Господь всех почивших от земных странствий, где нет ни болезней, ни печали, ни воздыханий, но жизнь бесконечная... Много было вложено труда и умения для создания такой неповторимой красоты, в настоящее время так кощунственно разрушенной. Вечная память создателям святого храма сего, нашедшим упокоение у его стен. Слушать бы им колокольный звон – призыв на молитву, песнопения детей, внуков, правнуков. Увы, лежат они теперь у развалин храма. Все осквернено. Чьи-то грязные руки потревожили покой праотцев. Вместо благолепного пения и тишины наводит страх воронье карканье. Грустно видеть эту разруху, сердце разрывается. Кому помешала эта неповторимая изящность, с такой любовью сделанная церковь, которая в густой зелени совершенно скрыта от глаз?!

Мы все растеряли. Светлую христианскую веру, наши нравы, уклад жизни, тысячелетие устанавливаемый нашими предками, воспитание детей в духе Закона Божия, что было в семьях поставлено во главу угла... Мертвых забыли, и живых редко почитаем. Не стало домашней церкви и не горит лампада, которая много нам напоминала с детских лет. На редкость семьи, где единомыслие. Родные по крови – чужие по духу. Так и хочется сказать: “Иисусе, мира и ада Победителю, победи неверие, гордость житейскую и похоть очес, в нас живущия!» (Акафист Божественным страстям Христовым, икос 11).

Среди этого села, по соседству с храмом есть домик, где живет наша матушка игумения Олимпиада, которая нас духовно окормляет. Мы едем к ней отовсюду, чтобы облегчить наше горе, исповедовать наши грехи, которые камнем лежат на сердце. В каком бы ни были мы смущении или беде, скорби, она всех выслушает, всем даст наставление. Мало с ней мы делимся радостью, а после посещения матушки нам всегда бывает легко. Здесь все тепло, любовь, молитва, так как живет здесь подвижница и страдалица, молитвенница за всех. Сама немощная, согбенная, но сильная духом. Около нее ютятся возвратившиеся из ссылки инокини. В молитвах и трудах доживают свой век, неустанно выполняя все правила. В этих стенах скромных маленьких хаток только и чувствуешь себя, как в большом корабле среди бури. И надеждой на спасение наполняется вся твоя душа, и получаешь такое утешение и духовную радость. Все они пережили гонения, заточения и всякие злострадания, но остались верны своему Жениху Христу. Поддерживают и нас, маловерных, помогая идти узким путем, нести безропотно свой крест, не боясь исповедовать православную веру во Христа... А ведь придет такое время, когда уйдут от нас эти старицы. И какое же будет нам тяжкое сиротство – не видеть и не слышать этих подвижниц. Но матушка бывало скажет: “Не будет нас – приходите к нам на могилку и так же все нам расскажите. Мы услышим вас и помолимся за вас. Только вы молитесь за нас непрестанно, чтобы вселил нас грешных Господь во святые обители Его"».

Приезжали и с детьми. Несколько девочек бывали неоднократно, матушка Олимпиада называла их «молодая гвардия», некоторым дарила маленькие четки, на тридцать узелков. Они прикладывались к иконе, а потом бегали по берегу Волги, играли, пока старшие разговаривали. Матушка в последние годы жизни была уже очень больна, обычно сидела, ноги прикрыты одеялом, всегда в своей монашеской одежде. В праздники надевала белый апостольник. Она была небольшого роста, лицо бледное и худое, но светилось добротой, говорила мало. В церковь всегда ходила и там молилась на коленях, под конец ее водили под руки. Многие обращались к ней за духовным советом и нередко отмечали случаи прозорливости: она могла неожиданно ответить на еще не высказанный вопрос, обличить во лжи. Примером ее духовной рассудительности может служить письмо, сохраненное матушкой Любовью Пташинской, женою протоиерея Николая Пташинского. Когда ей было всего девять лет, она стала размышлять о том, учиться ли ей после семилетки дальше или же оставаться при церкви, петь в хоре, и просила совета игумении (это была одна из девочек, которых матушка называла «молодой гвардией»):

Да хранит тебя Ангел Хранитель, милая деточка Любочка! На твой вопрос отвечаю тебе: ты спроси свою маму, как бы она желала. Против ее желания не поступай. А мое мнение такое: окончив семилетку, учись кройке и шитью – это вечный кусок хлеба и тебе, и маме. Можно работать в пошивочной мастерской и подрабатывать дома. Гнушаться этой работой не надо. Всякий труд благодарен и полезен, если трудиться добросовестно. За это тебя никуда не пошлют в чужие края, будешь жить с мамой, ходить в церковь. Не всем полезно и учиться – хотя учатся и много, но, как апостол говорит, «в разум истинный не могут прийти»39, то есть познать Бога. А теперь и тем более теряют это познание – веру в Бога, губят души свои. А ты, девочка, если хочешь быть счастливой в жизни, береги веру в Бога, люби Его больше всего и люби всех людей, как учил Спаситель. Читай со вниманием Святое Евангелие, особенно чаще читай от Матфея главы 5, 6, 7, 8. Там Сам Господь учит, как надо жить и что делать для спасения души. Там есть евангельские заповеди, выучи их и помни. Маму люби, уважай и слушайся, со всеми будь ласкова, добра, кротка, и Господь тебя будет любить. Твое имя Любовь. Это высшая добродетель, приобретай ее. Молись всегда Матери Божией, читай чаще «Богородицу», и Матерь Божия тебя не оставит никогда, молись своему Ангелу Хранителю и святой Любови, ее сестрам Вере и Надежде и матери Софии. Да благословит тебя Господь, Матерь Божия и все святые, и [да] хранят во всех путях жизни твоей... Всех вас целую, желаю здоровья.

Любящая бабушка40.

Так девочка и поступила, и по матушкиным молитвам, как теперь сама она признает, устроилась ее жизнь.

Советовалась с матушкой Олимпиадой о будущем внучки и Анна Александровна Митрофанова, куда ей поступить после окончания школы41. Матушка благословила учиться на детского врача. А когда девушка закончила институт, ее направили на работу в среднеазиатский кишлак, и они с матерью поехали. Попутчик в купе оказался каким-то ответственным работником, и когда он узнал, куда они едут, то сказал: «Ей нельзя туда отправляться, работать не дадут, и вообще она может потеряться», – и помог ей устроиться в Ташкенте, там она благополучно отработала положенное время, а потом поступила в аспирантуру в Москве.

Так среди духовных чад матушки оказывалось и новое поколение, получившее образование в советской школе. Одна из этих девушек посвятила матушке, незадолго до ее кончины, такие стихи (3 апреля 1953 года):

Среди дней суровых очень часто сердце рвется

В этот милый тихий уголок,

Где вздохнем свободно, даже улыбнемся

Вдалеке от шума, горя и тревог.

Там волной холодной тихо Волга плещет,

А в квартире вашей будто бы маяк,

Пред иконой чудный огонек трепещет,

Полоскою светлой прорезая мрак.

И склонившись низко над святою книгой,

Вы всю ночь, родная, не смыкая глаз,

Молитесь за грешных, павших и заблудших,

За сестер и братьев в этот поздний час.

Огонек мерцает, тускло озаряет

В сеточке морщинок милые черты,

А лицо чудесной добротой сияет,

Прелестью духовной, строгой красоты.

А в окно уже щебечут птицы

Бесконечной песней, как звенит река,

Как струею, теплый воздух серебрится,

Ветерок привет свой шлет издалека.

На праздники, особенно бывшие монастырские (память св. Александра Невского 30 августа / 12 сентября, иконы Божией Матери Скоропослушницы – 9/22 ноября по календарю и 12/25 июня, день встречи иконы в Акатовском монастыре), всегда съезжалось много народу, двадцать-тридцать человек, стол накрывали на террасе или во дворе. Вина никогда на таких празднествах не ставили. Икону в дни Скоропослушницы тайно приносили в церковь с вечера накануне, а потом также вечером уносили. Акатовские сестры Ксения, Прасковья, Александра, Евдокия пели тропари и стихиры праздничные, монашеские песни («псальмы»), особенно часто «Господи, помилуй, Господи, прости, помоги мне, Боже, крест свой донести», «Два ангела парили над грешною землей», «Житейское море», «Небесный гость», и конечно, составленный игуменией Олимпиадой гимн «Прощай, дорогая обитель» – пели очень проникновенно, так что многие слушатели плакали.

Игумения Олимпиада умерла 18 апреля 1954 года, на 82 году жизни, приняв схиму42, и незадолго до кончины предсказывала, что на похоронах ее никого не будет, кроме своих. Так и получилось – из-за разлива Волги многие из ее почитателей не смогли приехать43. Похоронили ее у стены кладбищенской церкви великомученика Феодора Тирона. Эта старинная деревянная церковь, над вечным покоем усопших, была уже полуразрушена, но еще стояла. В начале восьмидесятых годов ее крепкие бревна приглянулись какому-то начальнику, церковь разобрали и бревна увезли.

В сороковой день после кончины матушки другая духовная дочь посвятила ее памяти стихи:

Светлый облик твой, кроткий и благостный,

Как виденье парит надо мной,

Освещая путь жизни безрадостный,

Опустевший в разлуке с тобой.

Взгляд твой добрый и мудрость молчания,

Юмор легкий и строгость к себе,

Мелодичное речи звучание

Помнят все, кто встречался тебе.

Благородное сердца терпение,

Тихий шелест молитв на устах,

Слезы тайные, слезы смирения

Не забудет Господь в небесах.

И когда на твое изголовие

Опустилась смертельная сень,

Верю я, что Христовой любовию

Воссиял тебе вечности день.

Духовное руководство сестрами перешло теперь к монахине Анатолии, и икону Скоропослушницы перенесли в домик Вассы Громовой. По-прежнему совершалось ежедневное монашеское правило, читались два акафиста, Божией Матери и великомученику Пантелеймону. Сестры имели обыкновение еще и прочитывать тропарь каждому святому, чьи иконы висели в их келье. Негласная обитель без монастырских стен продолжала свое существование.

Мать Анатолия была тихой и кроткой, еще более молчаливой, чем игумения Олимпиада. С гостями посидит полчаса и уйдет в свою келью. Также оставив о себе добрую память, она скончалась 10 марта 1960 года. После нее, 15 апреля 1968 года, умерла Васса Громова и, как мать Анатолия, была погребена возле матушки Олимпиады. Васса казалась и вовсе неприметной. Невысокого роста, вечно в хозяйственных заботах, она всегда приветливо встречала гостей, кормила их, устраивала на ночь. Но однажды, когда в субботу к ней зашла Любовь Пташинская, приехавшая помолиться на могиле матушки Олимпиады, Васса, по виду совершенно здоровая, удивила ее неожиданным вопросом: «Любочка, а ты приедешь меня в среду хоронить?» – «Мать Васса, ну что вы говорите? Вы еще жить будете долго!» – «Нет, я прошу, чтобы в среду ты меня приехала хоронить». В это время в доме оказался еще одни гость, архимандрит Тихон (Агриков)44. «Я всерьез не приняла этого, – вспоминает Любовь Пташинская, – пошли мы на улицу с отцом Тихоном. У их домика не было фундамента, так он землей был присыпан. Отец Тихон сел и задумчиво говорит: “Светильники угасают...» Приехала я домой, вдруг в среду телеграмма: “Приезжай хоронить, умерла мать Васса». Тогда я поняла, какие же угодницы были с нами рядом. Мы на мать Вассу и внимания никогда не обращали: бросим сумки – мать Васса наши сумки уложит... Никогда она не давала никому из гостей мыть посуду, себе на полу стелила всегда... И до какой святости дошла! Только тогда до ума и сердца дошло, какие же угодники Божии жили в наше время!»

И мать Анатолия и Васса стегали одеяла. Внучатая племянница Вассы, Нина Душечкина вспоминает: «Детство мое прошло рядом с матерью Анатолией и Вассой. Так как родители работали, нас часто подкидывали к ним. Одеяла стегались в пяльцах, и нас сажали на одеяла, мы и плясали на них, а они в это время стегали, две иголки в обеих руках, вниз и вверх. Одеяло накручивалось на валик, где простегают – накручивают. В магазинах одеял не было, это был ручной труд. Сначала мелом писали рисунок, потом уже проходили иголкой. Не унывали и не плакали, трудились...»

У сестер заранее были приготовлены гробы, стояли на чердаке. Дети лазили туда, некоторые пугались гробов, а однажды двух девочек постарше устроили в них ночевать, им показалось «очень уютно».

В селе Новом жила и Мария Никитична Громова, родственница Вассы. Она не успела в монастыре стать рясофорной послушницей, но всю жизнь прислуживала при церкви, а при жизни матушки Олимпиады была ее келейницей. О Марии помнят, что она также была в ссылке, но трудно сказать, когда.

Отбыв свой лагерный срок, десять лет, в 1947– 1948 году возвратилась в село Новое и Евдокия Добрякова. Из ее лагерной жизни, по ее воспоминаниям, известно немногое. Сначала она работала на лесоповале, а потом в лагере на кухне. И здесь был такой случай. Однажды кто-то из начальства заметил на ней крест и хотел его сорвать. Евдокия отличалась бойким характером и, ударив начальника по руке, решительно заявила: «Не ты надевал, не тебе и снимать!» Заключенные стали стучать мисками, заступаясь за нее, и ее оставили в покое. Другой подобный случай (а может быть, так в памяти другого человека сохранился тот же рассказ) был с охранником: когда он протянул руку к кресту, она сказала: «Не трожь! За что сижу, то и ношу!»

Так велика была ее любовь к игумении и матери Анатолии и собственная нестяжательность, что она из лагеря (!) как-то присылала им деньги, по-видимому, полученные ею от брата.

После возвращения Евдокия стала служить алтарницей и просфорницей в местной Крестовоздвиженской церкви, жила в церковной сторожке при старой церкви на кладбище, а потом, уступив сторожку назначенному в село Новое священнику, перешла к Вассе. В начале 80-х годов она приняла постриг в мантию, с именем Евфимия. Для этого пришлось ехать в Грузию, там католикос Илия благословлял совершать монашеское пострижение, а в России, под давлением властей, это было затруднено. Постригал ее архимандрит Симеон45, живший в городке Гудаута, восприемницей стала монахиня Евпраксия (Лисина), служившая при Никольской церкви в Солнечногорске. Когда мать Евфимия уже не могла работать по старости, отец Валерий Ильин (о нем скажем ниже) выхлопотал ей пенсию, и она с тревогой спрашивала: «не антихристова ли пенсия?» Пенсия была от епархии, не «антихристова», от безбожного же государства она не хотела принять помощи.

В церкви мать Евфимия всегда была в монашеской одежде, а по селу ходила просто в темном, носила белый платок. Она была быстрая в движениях и в ходьбе, лицо радостное, улыбающееся. Выглядела как добрая деревенская старушка, у которой всегда в кармане была припасена конфета для встречного ребенка. Умерла мать Евфимия 14 ноября 1985 года.

Сестры никому не навязывали своей веры, не выпячивали ее, как бывает у людей поверхностных, не выставляли напоказ, не учили свысока. Они свидетельствовали об истине православия своей жизнью. Люди чувствовали в них нечто таинственное, сокрытое, что-то очень важное, хотя и непонятное, но вызывающее уважение.

Не эта ли молчаливая проповедь привлекла к пожилым монахиням как будто вполне советского юношу, Валерия Ильина? Позднее митрофорный протоиерей Валерий Ильин, настоятель Успенской церкви в Завидове, благочинный Конаковского округа Тверской епархии говорил: «Я очень благодарен Богу, что я еще застал Русь уходящую, дореволюционную, монахинь, которые хранили традиции». Игумении Олимпиады, монахинь Анатолии и Вассы уже не было в живых. Но отцу Валерию, еще в юности, довелось узнать монахинь Спасо- Влахернского монастыря, они жили в деревнях в окрестностях села Завидова. Эти монахини стали его первыми наставницами в вере, и одна из них, схимонахиня Мефодия, завещала ему свои книги, а потом он узнал и Евдокию Добрякову в селе Новом, и еще трех акатовских сестер. Называли их попросту – мать Ксюша, мать Паша, мать Саша. Когда он в 1979 году стал священником, люди говорили: «Отец Валерий всех старушек взял под свое покровительство». Но это были не простые старушки.

Ксения Зайцева, вернувшись из лагеря, лет пятнадцать не имела своего угла, жила у разных людей. И только получив после двоюродной сестры домик в селе Барском-Дворском46, обрела наконец постоянное пристанище. Там она стала жить со своей родной сестрой Натальей, умерла в 1992 году. Перед смертью она несколько дней не говорила, а когда пришел отец Валерий причастить ее, заговорила и исповедалась, потом снова не могла говорить. Знал ее и протоиерей Михаил Герцев, настоятель Иоанно-Предтеченской церкви села Козлова, и вспоминал о ней с большой теплотой, как об исповеднице веры Христовой, имевшей «непреклонность в добре и в вере».

В том же селе жили Александра Барабанова и Прасковья Зимарева. Втроем они всегда приходили в село Новое на церковные службы, пели на клиросе. Раньше всех скончалась Прасковья. Она жила одна в старой бане, без света. Говорила отцу Валерию: «Я так жить устала, скорей бы меня Господь забрал!» Конечно, устала она не от отсутствия электричества, на бытовые удобства то выносливое поколение умело не обращать внимания, а оттого, что заскучала душа ее на земле. Да и мать Ксения не без колебаний приняла доставшийся ей в наследство домик – не хотела связывать себя имуществом, была внутренне готова к новым гонениям.

И еще о двух акатовских сестрах можно сказать несколько слов, по свидетельствам знавших их.

О регенте Марии А.А. Митрофанова вспоминала: «Мария в ссылке не была, но много и ей пришлось перенести горя... Наконец она устроилась в храме Николо-Железовского погоста. Я с 1946 по 1951 год пела в ее хоре. Хор был бесплатный... Мария говорила: “Мне нужна ваша душа, чтобы она пела. А голос будет, когда вы поймете сами, что поете». В особенности хороши были постовые песнопения: первой недели, Страстной и Пасхальной. Однажды к нам под престольный праздник Воскресения Словущего приехал из Москвы архидиакон Георгий Карпович Антоненко. Он удивился, какой был хор в сельском храме: “Я очень много слышал, но таких умилительных напевов еще не слыхал!» В этом храме она подвизалась тридцать восемь лет и скончалась семидесяти двух лет от роду. На этом же кладбище ее могилка».

Зоя Мегалинская после освобождения из лагеря (досрочно, после семи лет заключения) и проживания на поселении на Дальнем Востоке жила в городе Кашине вместе с монахиней Магдалиной, в сторожке при соборе. И сестры, и матушка Олимпиада знали о ее предательстве, но простили ее. Ее навещали знакомые из Клина, привозили ей продукты. В старости она лишилась из-за гангрены обеих ног и умерла не своей смертью – ее, ради нескольких икон, убили грабители.

* * *

После смерти игумении Олимпиады в село Новое продолжали приезжать люди, чтобы поклониться иконе Божией Матери Скоропослушницы – и те, что приезжали раньше, и новые паломники. Так, в начале шестидесятых годов, примерно году в 1963-м, побывала в Новом Надежда Павловна Покровская, дочь священномученика отца Павла Ансимова, внучка московского протоиерея Вячеслава Соллертинского. Туда поехала ее знакомая, больная раком, чтобы помолиться перед чудотворной иконой, с мужем, и она присоединилась к ним. «Когда они собирались, говорят: “Поедем с нами в благодатное место», – вспоминала Надежда Павловна. – Материально было трудно, мы все-таки собрались, были там два дня»47.

О покойной Надежде Павловне Покровской стоит сказать особо. Когда мы встретились с ней (две сотрудницы Свято- Тихоновского института), ей было уже девяносто лет, это была тихая, маленькая, сухонькая старушка, ясного ума и глубокой веры, пронесенной через всю жизнь. Она рассказывала в основном о своем отце, о жизни семьи в годы репрессий.

Речь ее текла спокойно, голос звучал кротко и как-то немного грустно. Когда-то одна из духовных чад ее отца называла ее «ангелом». В молодости, быть может, к этому располагала целомудренная красота ее лица, а в старости весь ее облик вызывал благоговение. Старица-ангел... Оказалось, что она много лет переписывается с отцом Иоанном (Крестьянкиным) – она знала его, когда еще он служил священником в Москве (в храме Рождества Христова в Измайлове, где до ареста в 1937 году служил отец Надежды Павловны) – и выполняет особое послушание, данное им, вышивает монашеские параманы. Интересно, что это послушание отец Иоанн дал ей, когда у нее сильно ослабело зрение, она носила очки. Но он сказал: «Ничего, я пришлю помощников», – и прислал иконочку «Целители очес» (на ней изображены святые мученики Лонгин, архидиакон Лаврентий, Мина и святитель Алексий Московский). Такие иконочки – черно-белые фотографии, по условиям того времени, – отец Иоанн дарил и другим. И с тех пор около тридцати лет Надежда Павловна – без очков – с любовью вышивала параманы и отсылала их отцу Иоанну, а иконочку во время работы всегда ставила перед собой.

Надежда Павловна однажды спросила отца: «В чем счастье?» Он ответил: «Счастье – это способность человека ценить то, что ему дает Бог».

Побывала в селе Новом, на кладбище у могилы игумении Олимпиады и в избе матери Евфимии у иконы Скоропослушницы, и Лия Петровна Круглик, жена священника Дамиана Круглика (ныне настоятель московской церкви Преображения Господня в Богородском), вместе со знакомыми и с маленькой дочерью. Поездка была в солнечный октябрьский день 1979 года, тогда старая кладбищенская церковь, хотя и полуразрушенная, еще стояла на месте. Это посещение кладбища и молитва у Скоропослушницы остались в памяти как радостное, незабываемое событие.

После смерти монахини Евфимии икону перенесли в Крестовоздвиженскую церковь, и там она, особенно почитаемая прихожанами, находилась около двадцати двух лет. 25 июня 2007 года монастырская икона Божией Матери Скоропослушницы торжественно возвратилась в Акатовский монастырь.

* * *

В течение веков монастыри всегда переживали времена расцвета или упадка, упразднялись и снова восстанавливались, иногда и разрушались до основания, но монашество продолжало жить в незримых миру монастырях, во внутренних кельях верующих сердец.

То особое состояние духа, когда человек желает только зреть Господа, и сего распята48, многим мирянам, даже искренне верующим, представляющееся иногда как «бесплодный аскетизм», есть состояние, которое один из святых новых мучеников, преподобный Игнатий (Лебедев) так выразил в письме к духовным чадам: «Мы далеки от суетных учений века сего, нам дорого одно: Бог явися во плоти, оправдася в Дусе49, нам радость и веселие сердца исповедовать Господа Иисуса Христа во плоти пришедша, в этом всё и вся суть и цель нашей жизни. Слава Тебе, Христе Боже, Апостолов похвало и мучеников веселие, ихже проповедь Троица Единосущная»50. В устремленное ко Христу сердце вселяется Он Сам, со Отцем и Духом, и преображает Свое творение: монах становится молитвенником за весь мир, духовным наставником и утешителем тысяч людей. Темна была бы ночь земной жизни, если бы не светили миру такие угодники Божии.

В 1917 году, в дни переживаемого страной безумия, монах Смоленской Зосимовой пустыни Симон (бывший в миру видным чиновником) видел многократно повторявшийся пророческий сон, который предвещал прославление преподобного Зосимы в лике святых. В этом удивительном сне митрополит Киевский Филофей (Успенский), которого он знал в детские годы в Твери, говорит Симону, переживавшему тяжкие сомнения в пользе монашества в том виде, как оно существует, и смущаемому слухами о закрытии всех монастырей как ненужных и вредных: «Смотри, к вам стекаются несметные толпы народа. Неужели все эти люди заблуждаются и действуют по недоразумению? Конечно, нет. Польза для них очевидна. Стекаются они к вам потому, что в вас, насельниках Зосимовой пустыни, теплится лампада, возжженная великим основателем. Прошли годы, изменились обстоятельства, к худшему изменились люди, а с тем вместе упало и монашество, а все же в вас теплится стародавняя лампада, и не только в вас, но и в насельниках многих других обителей. Пока этот священный огонь не угас, тем обителям ничто не страшно... Итак, не скорби и не смущайся. Видимый тобою сон свидетельствует, что живо монашество и не излишне»51.

Молитвами святых новых исповедниц и мучениц, прославленных и непрославленных, имена которых знает Господь, зажглась невидимая неугасимая лампада и в Акатовской обители, и нашу родную землю освящает и ее тихое благодатное горение.

* * *

21

Иеромонахи Иннокентий (Орешкин, 1869 – 1949) и Мелхиседек (Лихачев, 1867–1931) жили после закрытия Смоленской Зосимовой пустыни в деревне Олесово Московской области и были наставниками монахинь нескольких закрытых монастырей. Отец Мелхиседек проходил по тому же делу, что и акатовские монахини, и был приговорен к расстрелу, отец Иннокентий скрывался, был арестован в 1933 году и выслан (База данных ПСТГУ «За Христа пострадавшие» в Интернете).

22

Непоминающие – епископы и священники, не признающие полномочий митрополита Сергия (Страгородского) для принятия ответственных решений в отсутствие Местоблюстителя патриаршего престола митрополита Петра (Полянского), не разделяющие взятого им политического курса и не возносящие за богослужением его имени, а также их паства. Упомянутые выше почитаемые верующими епископы Серафим (причислен ныне к лику святых священномучеников) и Арсений также были непоминающими. «Связаны с Ленинградом» – то есть с ленинградскими непоминающими. У нас нет данных, позволяющих подтвердить или опровергнуть это сообщение. Возможно, оно добавлено следователем для усиления виновности арестованных, хотя и лояльность к митрополиту Сергию никого не спасала от преследований.

23

Преподобный Аристоклий (Амвросиев, 1846–1918), старец Афонский и Московский, с 1909 года был настоятелем Афонского подворья в Москве.

24

В мире Мария Марковникова, упоминается в послужных списках.

25

Ин. 16:33.

26

Священником этой церкви был Иван Арсентьевич Троицкий. Расстрелян в Бутове 17 февраля 1938 года (книга памяти «Репрессированная Россия» в Интернете).

27

В следственном деле как место рождения указана «дер. Тавринка Северного края», согласно новому административному делению. Но волость Тавреньга, по названию речки, была в Вельском уезде Вологодской губернии. Деревни с таким названием нет в справочниках. Может быть, по названию волости неофициально так называли ее административный центр, село Пономаревское.

28

С.И. Фудель. Начало познания Церкви. Об отце Павле Флоренском. М., 2005. С. 306.

29

Родные мои. Рассказы и проповеди архимандрита Павла Груздева. Ярославль, 2003. С. 58.

30

Творения иже во святых отца нашего Феофана Затворника. Собрание писем. Вып. 1. С. 164 (также: Вып. 8. С. 214– 215). Репринтные издания. М., 1994; 2000.

31

«За все благодарите». История семьи репрессированного священника. М., 2004. С. 32–33. Отец Михаил Красноцветов арестован и расстрелян в 1937 году. Матушка Мария Николаевна окончила жизнь монахиней в Сергиевом Посаде в 1971 году. Оставленные ею краткие воспоминания – чрезвычайно сильное свидетельство о времени гонений и о мужестве верующих людей.

32

Вынужденное обстоятельствами самоубийство, совершаемое перед гонителями, вменяется в ряде житий святых в мученичество. Так, святые мученицы начала IV века Домнина и ее две дочери Виринея и Проскудия (память 4 октября), когда воины везли их на суд, утопились в реке.

33

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание...» Автобиография. М., 1999. С. 67–68.

34

Ин. 8:44.

35

Пс. 76:14–15

36

При написании этого раздела нами использованы записи устных воспоминаний об игумении Олимпиаде и акатовских монахинях, хранящиеся в Свято-Троицком Александро-Невском монастыре.

37

Журнал Московской Патриархии. 1999. № 6. С. 48, 50, 53.

38

Архим. Рафаил (Карелин). На пути из времени в вечность. Саратов, 2008. С. 135–137.

39

О женщинах, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины – 2Тим. 3:7.

40

Семейный архив Пташинских.

41

Воспоминания инокини Сергии (Захаровой).

42

Кто и когда совершил постриг, неизвестно. Некоторые копии писем владык Германа и Варлаама, распространявшиеся среди верующих, имеют надписание «Письма схиигумении Олимпиаде».

43

Воспоминания А.А. Митрофановой. Но присутствовавшие на похоронах Н. Гуменюк и Р. Королева отмечают, что народу было очень много.

44

Архимандрит Тихон (Агриков, 1918–2000) был в то время насельником Троице-Сергиевой лавры, преподавателем Московской Духовной академии. Автор известной книги воспоминаний «У Троицы окрыленные».

45

Схиархимандрит Симеон (Нестеренко, 1920–2010), постриженик Глинской пустыни, продолжатель глинской традиции старчества

46

Язык не поворачивается произнести, а рука написать «село имени Карла Маркса», но так оно до сих пор называется, и, рассказывая о монахине Ксении, люди говорят: «Она жила в Карла Маркса, бывшем Барском-Дворском». Сколько нам еще терпеть такое издевательство над русским языком?!

47

Магнитофонная запись 4 апреля 2002 года.

48

2Кор. 2:2.

49

1Тим. 3:16.

50

Письмо от 16 августа 1937 года (см.: Монахиня Игнатия. Старчество в годы гонений. М., 2001. С. 253).

51

Е. Четверухина. «Удалился от мира...» Воспоминания о схимонахе Симоне (Сергее Евгеньевиче Кожухове). Письма отца Симона. [Сергиев Посад], 1997. С. 125.

Письма архиепископа Варлаама игумении Олимпиаде52

1

Воистину Воскресе!

Взаимно приветствую Вас и деток Ваших и родных с наступающим Светлым Праздником и желаю Вам и Вашим присным душевного мира, здравия и радости. Простите, что не сразу отвечаю: устает голова и от обычного правила и не может ясно выразить мысль. Сочувствую Вам в Ваших скорбях и искушениях от больной: знаю – трудно их терпеть. Но Вы за послушание терпите, и Господь Вам за это воздаст. Теперь, судя по сложившейся обстановке, пришло время переменить квартиру для м[атери] Р[афаилы]53.

Довольно погостила у Вас. Пусть поживет у сестры, братьев, а еще лучше у м. В. Посмотрите сами, как и где удобнее будет ее устроить. И в будущем, если бы, паче чаяния, пришлось ее на время взять к себе, то выговорить себе и помощь от родных ее, в виде переводов, что ли, на которые можно было бы указать вопрошающим. Помоги Вам в этом Господь, и я буду о сем просить. Ее проделкам и озорству не удивляйтесь: она вроде одержимой и за свои ли грехи или для нашего испытания – а может быть, грехов у нее не больше, чем у нас, даже, может быть, и меньше, если ей мало дано и талантов благодати – об этом ведает только Господь. Нам же сказано: ни перед каким грешником не превозноситься и не уповать на свою исправность и отсутствие озорства – самоцен может съесть все наши подвиги и добродетели, если они есть. Кроткое терпение чужих грехов хотя и самое трудное дело, но зато и самое прибыльное и верное. Так что и Вы не считайте время, проведенное с Р[афаилой], для себя пропащим: где терпение, там больше спасения. Сравнительно спокойная жизнь, хотя бы и с добрым молитвенным настроением, все-таки ниже беспокойной, с плохим молитвенным настроением. Такова истинная расценка подобных вещей.

Вероятно, Клавдюша Вам пишет? При случае располагайте ее к простоте, терпению, кротости, чтобы не заниматься помыслами (не беседовать с демонами), а стараться всем делать добро ради Господа и никогда не унывать: все прощается кающемуся. Унылый не верит в милосердие Божие, а основывается на своих гнилых подвигах и якобы исправлениях. Крестная ей много об этом твердила, но она склонна забывать и носится с собой, как курица с яйцом. Постоянно ставит термометр к своему настроению. Увы! Плоды себялюбия.

Я живу помаленьку. Прошу молитв. Всех вспоминаю и желаю всякого добра от Господа. Храни Матерь Божия.

2

Вторник Пятидесятницы,

18 июня 1935 г.

Приветствую Вас и м[ать] Е[катерину] с праздником Святой Троицы и желаю Вам от Утешителя всякого духовного утешения. Письмо Ваше получил в свое время и читал его с отрадой, будто въяве беседуя с Вами, и так вспомнилось дорогое время в Акатове! Получил и подарочек от Ан. и Сер., за что сердечно благодарю и вспоминаю их, как и вас всех.

К Вашим духовным строкам хочу в пояснение прибавить некоторые свои. Вы скорбите о своих немощах и неисправностях и добавляете, что они «несомненно погубят нас». От себя скажу: может и это случиться, если не будем сокрушаться и каяться. Если же будет сокрушение и смирение, то сказано: Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит54, то есть не отринет, не осудит. Следовательно, надо бояться не погрешностей, а сердечной холодности, самодовольства, беспокаянного настроения. Дальше пишете: «Отчаяться боюсь, но и исправления от себя не жду». Справедливо, а я к этому добавлю: и не дождетесь, потому что от нас это и не может быть, а бывает от силы Божией с некоторыми избранниками, так что гордиться нечем даже и им, – и чужим добром оправдываться не пристало. Поэтому и сказано: Если исполните не своей, а силой Божией все написанное, то не гордитесь, а говорите: мы рабы неключимые55. Мы все помешаны на самоцене, поэтому и при малой исправности в каком-либо отношении набиваем себе цену и незаметно делаемся тонкими фарисеями, хвалимся тем, что сотворила с нами благодать (не мы) по милости Божией, а не за наши заслуги. Поэтому в духовном отношении исправность больше нам может повредить, чем неисправность с покаянным чувством. Вы скажете: «И при исправности можно каяться». А в чем каяться, раз видим себя исправными? Тут один шаг и до прелести. Исправности истинной быть не может. Поэтому святые отцы учат, что делами мы не оправдимся, хотя и обязаны их делать (силою Божией), как птичка обязана петь, ибо на то и создала, а мы созданы на «дела благая» – такова наша природа. Смешно, например, гордиться, что у нас две руки и две ноги – такова природа. И делать добро – природное дело души. И если мы не творим, то тяжко грешим, нарушая природу нашу и волю Божию. Вот и нужно каяться и сокрушаться, и за сокрушение Господь прощает грехи по Своей милости. Если бы даже жили и без греха, вполне исправные, то Господь спас бы нас опять за смирение и любовь к Нему беззаветную, как было и с Богоматерью, а не за исправность. Поэтому подвизаться нужно, но не для оправдания своими подвигами и делами, а для стяжания большего смирения и покаяния. Поэтому если кто постится и молится не для стяжания смирения, а для богоугождения и своего оправдания, то ошибается. Поэтому подвизайся для смирения и сокрушения, и если этого не получается, а прошибает гордость и осуждение других, то лучше оставь подвиги, живи помалу и кайся во смирении. Так, немощей не бойтесь, а сокрушайтесь и благодаря Бога говорите: Благо мне, яко смирил мя еси56.

Буду рад, если все поймете у меня. Непонятное переспросите. До слез было жаль отца Владимира]. Молюсь за него с любовью, сочувствую дочке. Он воодушевленно служил; как живой стоит в моих глазах.

Одной молитвой заниматься нам не под силу и опасно от тяжести брани. Келейничать спасительно. И Господь приходил послужить всем. И я с радостью пошел бы к кому-либо в келейники, но увы! – силы нет и возможности.

Ногам легче стало. Всего доброго. Прошу святых молитв. Храни всех Матерь Божия.

3

Милость Божия буди с Вами! Дорогая м[ать] и[гумения], взаимно приветствую и Вас и желаю Вам телесного и душевного укрепления и радости о Господе.

Правда, немощей у нас бездна и добрых дел нет, и страшит ответ Праведному Судии, но все это пусть покрывает с нашей стороны смирение и сокрушение, как жертва приятная Богу, и всецелое упование на милость Божию без всякой оглядки на свои правила, дела и подвиги, потому что и они все у нас гнилы и оправдательной силы не имеют. Оправдывает нас всецело милость Божия, Пречистая Кровь Сына Божия и любовь Его к нам: Спасение чрез веру, и сие не от вас, Божий дар57. Вера твоя спасе тя58, – говорил Господь всем грешникам. Когда оглядываемся на дела и учитываем их, то убавляется всецелое упование только на милость Божию, чем огорчится и Господь: если оправдание за дела, то уже по праву, а не по милости (Рим. 4). Недаром и осужден за это фарисей, тут тонкое, но глубокое искажение духовной жизни и сыновнего отношения к Богу. Дела должны быть по силе у каждого, как проявление живой веры и покаяния, и только. За недостатком времени или места может иногда даже и совсем не быть внешних подвигов и дел, но оправдание последует, как было с разбойником, блудницей, мытарем. Придавая известную ценность подвигам, Вы и ревнуете о них сверх меры и сил, отсюда мысли о сухоядении, недосыпании, отсюда переутомление головы, ног, полусонная молитва. Все это нуждается в исправлении и замене простым посильным режимом, без утомления головы и ног, с сокращением правил, с молитвой сидя и лежа, – святой пророк Давид умилялся на ложе – с устремлением всего внимания на терпение, сокрушение, безгневие, сочувствие всем, неосуждение и духовную помощь ближним. И великие старцы вкушали суп с маслом на первой седмице Великого поста. Изнеможение есть признак неправильного поста, оно так же вредно, как и пресыщение. Так учат святые отцы и опыт. Поэтому часто исправность во внешних подвигах (пост, молитва, служба) соединяется и уживается с раздражительностью, сильным гневом, злобой, унынием, ропотом, самоценом. Кто в этом не виновен из нас грешных? Таковы плоды неправильного настроения и действования. Святой праведный Евдоким59 мало подвизался во внешних подвигах, мало постился и вычитывал правил, а Богу угодил не меньше величайших подвижников, о чем и Господь засвидетельствовал открытием его мощей через полтора года, с обилием чудес.

Итак, будем преуспевать главным образом в евангельских заповедях (см. Мф. 5–7), возращать в себе живую воду смирения и любовь к Богу, с постоянным сокрушением о грехах и с всецелым упованием в оправдании на волю Божию и Его милость, а не на свои добрые дела, без всякого учета подвигов, даже совершенно забывая их и употребляя только как опору и подкрепление духу, но не в ослабление духа чрезмерностью и непосильностью совершаемого нами внешнего дела и труда. Забудем об исправности и взыщем Господа в смирении и покаянии и посильном служении ближним – послужить им выше поста и молитвы. Сладкое для нас с Вами лекарство, и употребляйте без смущения, также и рыбий жир и масло.

Мое здоровье стало похуже, перед масленой был сердечный припадок, дважды был врач. Сейчас, слава Богу, лучше. Вредно всякое переутомление, и правило свое еще посократил. Нужен воздух, а я могу выходить лишь на десять минут. О питании забочусь, и сейчас отеки реже. Псалтырь прочитываю едва один раз во весь пост, сокращаю и часы. Помянух дни древния и поучихся60, – говорит Псалмопевец. И нам вспоминать святое очень полезно. Это не празднословие, а отдых душе, замена духовного чтения. С утешением и я вспоминаю Ваш хутор. Всем желаю здравствовать и спасаться о Господе. Благослови Вас Господь и храни Матерь Божия.

4

Дорогая м[ать] и[гумения]! Весьма был рад получить от Вас весточку, читать родные строки было как праздник. Слава Богу за утешение. Настроение Ваше душевное мне весьма понятно и во многом, пожалуй, сходно: и у меня немощей не сосчитать. Но когда поймаю себя на счете добрых дел и успехов – увы, бывает это как-то невольно, – то укоряю себя за диавольский подвох и ложь сердца и стараюсь смириться всяко. А когда, наоборот, видишь без счету свои немощи и придешь от них в безнадежие и уныние, то опять с укором себе скажешь: слава Богу, что не на что тебе уповать – нет своего доброго, не на чем успокоиться, все гнило и неладно, – вот и уповай безраздельно на милость Божию, уповай сердечно, со всем умилением, покаянием, смирением, как первый грешник и безответный. Чем полнее бывает такое сознание, тем мы ближе и милее Богу.

Итак, не будем унывать в немощах, а, наоборот, через них приходить в еще большее смирение и преданность Богу. Всякий самоцен – гниль на духовном цветке, сердечная ложь, слепота и гордыня.

Жаль болящих, но, с другой стороны, уповаешь, что это им всем во благо великое, только укрепи и помоги Господь. Думается, пришло время – Господь призывает Своих и очищает скорбями для перехода в небесную жизнь, для этого ведь и живем. Буди воля Божия и милость Его! Будем на это уповать и готовиться предстать Богу ежедневно, жить как в Страстную неделю.

Клавдюша помалу умнеет и, Бог даст, успокоится, когда будет постарше. Она все преувеличивает и вражьи наносы считает за свои. Вас она почитает, молитесь за нее. Прошу святых молитв. Благослови Вас Господь и Матерь Божия.

5

Дорогая матушка игумения! Молитвенно часто вспоминаю Вас и беспокоюсь о Вашем здоровье. Берегите остаток сил и не утомляйте сердца: лежите, кушайте и правило свое совершайте лежа или сидя на постели, хотя бы и чувствовали облегчение в сердце. Сидеть с опущенными ногами уже утомительно для слабого сердца. Говорю Вам все с опыта. Вредно Вам и нагибаться, и это учтите и не смущайтесь лежать. Богу нужно наше сердце, а не ноги. Из простых средств очень помогает сердцу, печени и почкам, если пить как чай и вместо чая овсяную соломку; настричь в чайник, погреть и пить, вкус приятный и цвет вроде чая. Она помогает при отеках. Пить раза три в день, хотя по чашке неполной, а вообще жидкости сократите. Это главное для сердца. Соломку можно с молоком пить и с чем хотите. Дай Вам Бог еще пожить! Сиротать детям Вашим будет трудно.

И мое здоровье ухудшается. Лето было прекрасное, сухое, а я ничуть не поправился. Худосочие увеличивается, и нервы неважные, стало и сердце пошаливать, еще и склероз сильный, хотя вина пил мало. Приходится подлечиваться и надеяться на милость Божию. Скорби доказывают, а вместе прокладывают путь к вечным неземным радостям и переживаниям, ид еже Господь, Матерь Божия и святые.

Спаси Господи за молитвы в памятные дни и в праздники. Я неизменно тоже переношусь к родным с лучшими пожеланиями. Да по слову преосвященного Германа61, будем чаще встречаться у Матери Божией, постоянно взаимно прибегая к Ее всесильному Покрову.

Радуюсь, что Вам стало лучше и Вы бродите. Просить смерти не надо бы, а лучше предоставить все воле Божией. Может быть, мы нужны кое-кому, вот Господь и оставляет пока, и за нашу помощь близким, хотя бы и молитвенную – ведь она поднимает и укрепляет душу другого, за кого молимся, – Господь простит и наши личные немощи.

Вы оглядываетесь назад на прожитую жизнь и не видите за собой доброго, ценного. Не смущайтесь: хорошо, что не видите, будете искренне чувствовать себя как мытарь, и несомненнее будет к Вам благоволение Божие. Наоборот, видение и оценка каких-либо своих подвигов и дел увеличит греховный и лживый самоцен и умалит всецелую надежду на единое милосердие Божие: дескать, я потрудился, а потому помилуй. Самое же верное и приятное Богу от нас следующее: Господи, ничего не имею, не смею и очей поднять, помилуй меня по велицей Твоей милости. И милость будет тем больше, чем больше будет сокрушения и упования на Бога – не на дела и что-либо свое.

За м[ать] Р. молюсь. Царство ей небесное. Сон про м[ать] Е. знаменательный и похож во всем на истину. Слава бесконечному милосердию Божию! Жизнь есть подвиг и страдание для добра и Господа. Чем больше страдаем со смирением, тем больше очищаемся и духом просвещаемся.

Болезнь, слава Богу, не увеличивается, но и не уменьшается. Худосочие даже и прибавляется, но буди воля Божия. Надо же что-либо терпеть за свое убожество и худость. Храни Вас Матерь Божия Своим покровом. Благослови Господи!

6

Поздравляю Вас с днем Ангела! Шлю привет Вам, Е[катерине] и сестрице Вашей. Пожить ей у Вас подходит, и так сами обстоятельства складываются.

Вы просите указать Вам, если есть что неправильное в Вашем настроении. Опять разъясню Вам кое-что. Вы хотите видеть свое исправление от немощей и упущений и этим оправдаться. Вот это-то и не совсем правильно, вчитывайтесь в то, что писал ранее, Ваша душа еще не восприняла всего там сказанного. Сразу и нельзя, не удивляйтесь, уяснится постепенно с Божией помощью.

Кратко повторяю:

1. Оправдываемся не исправлением, не добрыми делами; все это бывает у нас подмочено общей нашей греховностью, и все это обязаны мы делать по своей богоподобной природе, – а оправдываемся смирением и покаянием: жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит62. Об этом найдете кое-где в письмах оптинского старца Макария. Поэтому благо, что у Вас есть погрешности и немощи: при покаянии и сокрушении Вашем они введут Вас в рай. А если не окажется их, то упование на свою исправность может Вам сильно помешать тайным самоценом, фарисейским упованием на понесенные труды, добродетели: заслужила – заплати.

2. Далее пишете: «боюсь часто причащаться – не исправляюсь, грехи одни и те же». Хорошо, а белье и платье свое стираете часто? Не сердитесь на их неисправность, на то, что всегда покрываются одной и той же пылью и грязью? Не наоборот ли? Частое мытье делает честь хозяйке – значит, она любит чистоту. Так же смотрите и на чистоту души: чем больше заботится о ней человек, тем лучше; чем чаще смывает грязь, тем приятнее Господу. И не смущайтесь, что грязь одна и та же, лишь бы хуже не было, и то ладно. Безразлично, чем бы ни запорошилась чистота души, пришло время – и надо стирать, смывать нечистое покаянием. И Господу один кающийся грешник приятнее, чем десять самодовольных праведников.

3. «Хотелось бы быть похожей на М., а теперь боюсь – не быть бы ниже мирских». Это значит – хотите опять в праведницы, не любите смирения, все хотите к высоте. Это все лукавый хочет из Вас на все лады сделать такую, чтобы Вы подумали о себе: несмъ якоже прочии человецы63. А почему зазираете Вы мирских? Разве не знаете: многие мирские будут выше монахов? У мирских много бывает смирения мытарева, терпения, сокрушения, а у монахов очень часто самоцен, черствость сердца, фарисейская праведность: «потрудился – заплати». Смиренный ни с кем себя не сравнивает, всех видит лучше себя и ближе к Богу, себя же, в некоторых отношениях, считает хуже демонов. Конечно, до такого смирения нам не дорасти, но хотя бы за все и во всем себя укорять в сердце (не на словах, это часто бывает лишь гордой рисовкой), никого не осуждать и ни над кем не возвышаться.

4. «Упускаю правило – устаю...» Ну и что же? Ведь спасаемся мы не правилом, а смирением и вздохами к Богу вообще. Вы же как будто придаете большое значение количеству поклонов и прочему читаемому. Нет, все это может оказаться медью звенящей64: все дело в сокрушении сердечном. Вам полезно правило установить не количеством, а временем, например, утром можете помолиться один-два часа. Вот не спеша, с сокрушением сердечным, а местами с остановкой, если усладилось и умягчилось сердце, и совершайте что- либо из Вашего правила, не задумываясь выполнить все. Так может случиться, что Вы пройдете всего только половину или три четверти прежнего правила, и назначенное время кончилось. Дальше дела послушания – уборка, печка и т. д. И что же? Не смущайтесь, кончайте на том, сколько успели, и знайте, что Господь больше с Вас не спросит, а за спешку никогда не похвалит. Ему нужно наше сердце, а не учет поклонов, не механизм вычитывания. Иной, быть может, один канон или акафист будет читать целый час, но с плачем и отрываясь для сердечных воззваний к Богу – вот это настоящая молитва. Можно и Евангелие и Псалтырь читать опять без глав и разметок, а по силе и по времени, заботясь о качестве, чтобы читать с самоуглублением, а не со спешкой, кое-как. Ради дела послушания и заботы о ближних надо всегда сокращать время моления своего, так как послушание выше поста и молитвы, и не смущаться, а сознавать важность служения ближним. Количество поклонов и некоторая исправность в правиле необходимы для новоначальных, чтобы приучить их к молитве, а когда молитве навыкли уже до некоторой степени, то числом поклонов связывать свое чувство не следует, а лучше молиться свободно, сообразуясь лишь с количеством времени.

5. «Побраните меня и укажите недостатки». Прежде всего Вас надо похвалить за откровенность и ревность о спасении. А побранить Вас надо за преувеличенную любовь к исправности, за высчитывание добрых дел и подвигов и за упование на них, почему и не видите безграничной ценности смирения, превышающей все наши дела и храмлющие добродетели. Этот слабый фундамент, можно сказать, из песка, и очень терпим только при начале духовной жизни, а дальше повредит подвизающимся. Легко при внешней исправности (вычитка правил, соблюдение постов) и при свободе от внешних падений перейти к духовному самоцену и гордыне, а отсюда к святости или прозорливству с левой стороны. Скорее выбросьте этот фундамент из головы и из сердца, бросьте ценить подвиги, исправление правил и т. п. Делайте всякое доступное добро и несите всякий подвиг как приказ от Бога, ничуть не расценивая его, ибо ценность не в них, а в стяжании чрез них смирения, веры, глубокой чистоты, покаяния, сокрушения, наконец, любви к Богу и к ближним. Никто не хвалит ученика, когда он еще учится, но когда получит диплом. Все подвиги – это только уроки (подпорки), а диплом в смирении, сокрушении, чистоте (возможной). Другой придет во все это через скорби или болезнь», без особых подвигов и правил, и он будет не ниже подвизавшихся. Вот и делайте свой душевный фундамент, ища самоукорения, покаяния, терпения, сокрушения и надежды крепкой, необманной на милость Божию. И на Страшном Суде праведники сознаются только в своем смирении и никчемности, а не в добрых делах, хотя их и делали. Вот истинное настроение.

Ек[атерина] пусть много не плачет о храме, ведь у каждого из нас, по милости Божией, есть или должен быть свой храм – сердце, зайди туда и молись, сколько есть сил и времени. Если этот храм не устроен или будет в забвении (без внутренней молитвы), то и видимый храм мало поможет.

Привет и благословение м[атери] А. и С.

7

Приветствую Вас, дорогая матушка игумения, с Петровым днем и бывшим Вашим престольным праздником в церковной школе. Помню, как молился у Вас тогда среди расцветшей природы. Слава Богу, есть что вспомнить! Читая Ваши строки, я радовался за Ваше простое, доброе настроение. Берегите его. И пост у Вас правильный, посильный, ничего не меняйте, разве только в сторону ослабления, но не усиления. Усилением принесете вред душе и телу тем, что внимание свое от Господа перенесете на еду и расценку ее и себя, а ослабевая в силах, исполнитесь всякого смущения. Все это будет неладно. Старец Гавриил65, например, позволял себе и гостям своим вкушать с маслом даже на первой седмице Великого поста, чтобы не ослабеть, помня слово Господа, что не человек для субботы, но суббота для человека. И Давид ел хлебы предложения, то есть, с нашей точки зрения, допустил как бы святотатство. Так что не занимайтесь вопросом о посте, делайте по силам и даже можете по немощи вкушать рыбу и елей накануне Причастия до всенощной, делая это со смирением, ради укрепления сил и с глубоким благодарением Господу. Бойтесь оценивать пост и количество молитв – свихнемся с сыновнего смиренного пути в ненавистное Богу фарисейство и самоцен. Где расценка, там наемничество, а не сыновство, хотя и грешное. Внимание держите не подле внешнего, а подле внутреннего: есть ли молитва в сердце, не огорчила ли кого, не помогла, может быть, кому духовно, не рассердилась ли, не пристрастилась ли к чему, может быть, была нетерпелива, уныла? Больную плоть нечего распинать, а надо поддерживать. Вы нужны всем своим чадам и неправильно написали обратное. Сейчас в десять раз больше нужны, чем прежде. Пусть и немощей много. Господь за них не осудит, если будем смиренно взывать: Господи, прости! Даже наоборот, они ведут к смирению, то есть самому главному и необходимому в деле спасения, почему и Давид славил Господа за допущение немощей: благо мне, яко смирил мя еси66. Поэтому не унывайте в немощах и не считайте их за своих врагов – наоборот, они хотя и невзрачные, но наши духовные друзья – мытари.

Таня подвизается, но пост у нее выше смирения и послушания, рыбу в Великий пост не ест, хотя бы и ослабела до смерти. Не совсем это право, не по сыновнему смирению, а по рыбьей оценке. Все же она, кажется, начинает внутреннее ставить выше внешнего. Клавдюша яркий пример извращения правого пути спасения через заботу о внешнем (пост, молитвы, поклоны, слезы) с забвением внутреннего – очищения сердца от злобы и всякой нечистоты.

Привет всем. Будьте здоровы. Поживите еще. Храни Вас Матерь Божия.

* * *

52

Печатаются по изданию: Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. Париж – Нью-Йорк. 1973. № 108–110, с некоторыми исправлениями по другому «самиздатскому» машинописному списку, доступному нам.

Архиепископ Варлаам (Ряшенцев) в 1933–1941 годах жил в ссылке в Вологде. Арестован в 1941-м и в 1942 году скончался в вологодской тюрьме. Им составлена «Памятка иноку» (М., 2001).

53

Душевнобольная монахиня Рафаила (в мире Агриппина Чижова, из крестьян Тульской губернии) поступила в Акатовский монастырь, как и сама игумения Олимпиада, в двадцать с небольшим лет и оставалась в нем до его закрытия.

54

Пс. 50:19.

55

Лк. 17:10.

56

Пс. 118:71.

57

Еф. 2:8.

58

Мф. 9:22; Лк. 7:50 и др.

59

Св. Евдоким жил в Византии в первой половине IX века, был воином, скончался в возрасте тридцати трех лет. Память 31 июля (13 августа).

60

Пс. 142:5.

61

Епископ Герман (Ряшенцев), брат архиепископа Варлаама.

62

Пс. 50:19.

63

Лк. 18:11.

64

Кор. 13:1.

65

Преподобный Гавриил (Зырянов), настоятель Седмиезерной пустыни под Казанью, духовный наставник многих студентов Казанской Духовной академии.

66

Пс. 118:71.

Письма епископа Германа игумении Олимпиаде67

1

<1934 г. >

Простите, дорогая матушка, что задержался ответом на Ваше утешительное письмо. О, как бы хотелось, чтобы хоть малая доля того, что сказали Вы о пользе теперешней моей жизни, соответствовала действительности. Конечно, не радостно думать, что все пережитое за одиннадцать лет68 является только наказанием за нерадение и те грехи, какие главным образом очищаются через лишения, но еще более страшно подумать, что Господь ублажает за то, чем заполнены эти годы, когда сам по своей совести хорошо знаешь, как во всем этом мало и от Климента69, и еще более от Студита70. Совне как будто – и твердость и непреклонность, а внутри смятение и малодушие. Со стороны – вера и самоотречение, а в действительности только краткие приливы веры, или точнее жажды веры, и почти полное отсутствие самоотречения. По форме жизнь, богатая тревогами, лишениями и всем, что называется несчастьем, а на самом деле почти постоянное упокоение плоти и пользование теми благами, какие отнимаешь от помогающих тебе... Но, как всегда, и в моей жизни и чрез мое положение действует та же сила, какая являет свое могущество в немощи, что и поддерживает бодрость и надежду, что Господь помилует. Надеюсь на эту милость Божию, несмотря на свое нерадение и устарелую плотяность. Прошу Вас помолиться, чтобы ко благу и спасению моему послужило все бываемое со мною. Никак не могу спокойно и благодушно переносить частые перемены квартиры: волнуюсь, раздражаюсь, унываю, поддаюсь многоболтливости и нетерпению и не властвую, а подчиняюсь своим дурным нервам. О, как мне от них достается! Все почти время такая нервная напряженность и страх перед возможными неожиданностями и сюрпризами, что мирность помыслов и ровность настроений мало мне теперь известны. Это очень утомляет и безусловно препятствует тому, что нужно стяжать здесь, чтобы не оказаться нагим. Конечно, все это оттого, что слаба преданность Его благому Промыслу, сильна привязанность к миру, не крепка верность Его заветам и не положены еще основания подлинной любви, с которой приходит в душу и мир, и ясность, и презрение временного.

Слава Богу, что Ваш подвиг окончился71, и теперь начинается новая полоса жизни и возвращаются прежние болезни, чтобы через терпеливое несение их подготовить душу к вечному. Как отрадно слышать, что у Вас есть самое главное для утешения и Господь еще хранит и самое место, и тех, кто Ему служит. Я одно только прошу у Матери Божией Казанской, чтобы Она не отсылала от Себя и потерпела меня около Себя хотя бы до весны. Относительно скорбей будем помнить утешительное слово Исаака Сирина. «Познается человек, – говорит он, – о котором особенно печется Господь, по непрестанно посылаемым ему скорбям»72. Да хранит Вас Господь.

2

12.Х1.1934 г.

Сердечно благодарю Вас, дорогая матушка, за привет и пожелания к моему тезоименитству. Очень бы хотелось, чтобы Господь за Ваши молитвы дал мне душевный мир. Это Вы мне желаете, и это особенно мне нужно. Все же остальное, что Вы мне желаете, и все великие названия, какие даете, отношу к Вашей любви, но отнюдь не к себе. Если и можно назвать меня страдальцем, то только в том смысле, что все время страдаю от своего нерадения, плотоугодия и многоразличных страстей. Несомненно, Господь и меня и всех моих братий для того и ставит на путь, каким давно идет папа маленькой Тани, чтобы светить своей верой, терпением, кротостью и любовью, но я со всей искренностью могу сказать, что чем дальше идешь этой дорогой, тем больше убеждаешься в своей крайней привязанности к миру, в своем маловерии, несдержанности, холодности сердца, внутреннем непостоянстве, духовной лености и многом другом. Уж если этот путь, ведущий в жизнь, мало исправляет, то что же будет, если действительно получишь возможность подвинуться ближе к Вам? Я думаю, что иждивенчество будет равносильно добровольному отходу от того дела, которое я так люблю. Да если бы и дали дело, то разве есть надежда, что заслужишь что-либо иное от своих чад, чем мои собратья? Если бы, паче чаяния, и можно жить у маленькой, то там нет самого главного, чем утешает нас Господь здесь. Там еще заметнее станешь тем пятном, какое раздражает сынов века сего. Если прежде не было никакого блаженства идти за горьким, то за сладким – целый подвиг и мука. А если мой жребий заключается в затворе и молчании, о каком усиленно говорила мне одна блаженная прозорливая старица, когда я отдыхал год в Арзамасе, то здешние условия гораздо благоприятнее для этого, чем где-либо в другом месте. Поэтому у меня нет не только огнепального, но и вообще обычного желания идти даже на комиссию, какая будет через несколько дней. Думаю, что не получу и необходимую категорию. Но вероятнее всего все же пойду и если паче чаяния получу вторую, то только к весне начну все остальное. Получившие вторую два месяца назад и представившие поручительства все еще здесь; с ними обычная, хорошо нам знакомая канитель: «приди сегодня, приди завтра» и т. д. Вот и не хочется добровольно идти на эти мытарства, ни тем более на те, о каких пишете Вы. Помоги Господи Вам.

Глубоко благодарен Вам за гостинец. Меня это особенно трогает, потому что все, что по любви – не малое, а великое и вечное. Да поможет Господь Вам келейничать так, чтобы быть Марфой для работающих и Марией для своей души и спасения. Когда я был в Средней Азии, то для своих я не только устроил Сион и нес заботы о нем, но очень часто помогал им в житейском: ходил на базар, закупал продукты, дрова и т. д. И, однако, эта суета для других и во имя любви сделала то, что я почти всегда чувствовал необычайную душевную легкость, внутренний мир и сердечную теплоту и умиленность в молитве. Полагаю, что такова награда всякому, кто помнит и по силе выполняет заповедь Господа. Радуюсь, что С. и А. около Сиона. Как счастливы все, кому Господь дал эту радость. Им более чем кому надо помнить завет Дмитрия Ростовского: «С утра в молитве будь серафимом, в делах херувимом, в обхождении ангелом»73. Спасайтесь все о Господе и помолитесь о мне нерадивом. Пока у меня все благополучно. Мир Вам.

3

3.I.1935 г.

Взаимно молитвенно приветствую Вас, дорогая матушка, и живущих с Вами сестер с великими праздниками Христовыми. Его ясли да научат нас смирению, вертеп – не бояться бедности и убожества, пастухи – простоте и незлобию, волхвы – подчинять свое мудрование и все земные познания мудрости евангельской, звезда – ходить во свете просвещенной Его благодатью совести, ангелы – взаимному миру и славословию, Иосиф – праведности, а Дева Матерь непорочной чистоте и целомудрию, которые не только видят Бога, но и воспринимают Его в себе. Все ближе и ближе праздник. Церковные песни уже видят грядущую к Вифлеему Деву, подготовляют к торжеству пастырей, собирают хоры ангелов, торопят от Персиды мудрецов востока и ужасаются безумию Ирода, замышляющего убить Христа. Они уже полны предпразднественного ликования и зовут к нему небо и землю. Как и чем откликнется на этот зов наша душа? Найдется ли место около Его колыбели нам, бедным любовью и смирением, бессильным в своей слабой вере и решимости идти к Нему, как бы долог и тяжел ни был путь?! Когда-то были Им сказаны полные глубокой нежности и светлых обетований слова: Вселюсь в них и буду жить74. Возможно ли это для нас и нам ли это сказано?! Нам... и возможно. Какая радость! Какая радость стать Его учеником, чадом Божиим! Какая радость осветиться Его кротостью и беззлобием, просиять Его чистотою, стать носителем благоухания от Его святыни и любви, живя в миру стать «не от мира», отречь себя от его скверны и победить его похоти и холод суеты теплотою веры и добродетелей! Узки врата к этому, тесен и тяжел путь; многи скорби праведнику75, но только чрез них, сострадая Ему и сраспинаясь с Ним, можно войти в нездешнюю радость Его мира. По Его неизреченной милости я пока благополучен; здоров больше, чем полезно, и бодр духом. Да утешит и Вас Христос Своею благодатной силой, немощная врачующей и оскудевающая восполняющей76. Да устроит Господь м[ать] Е. и Сашу. Благоволение Его, милость и мир да будут со всеми Вами.

4

Лазарево воскресенье,

< 8 . IV.1935 г. >

Молитвенно приветствую Вас, дорогая матушка, мать Е. и всех сестер, какие около Вас, с светлой радостью праздника праздников. Рекший женам мироносицам «радуйтеся» да дарует Свое «веселие вечное» и Вашей душе, и свет Воскресения, исполняющий ныне небо и землю и преисподнюю, да отгонит от сердца Вашего все скорбное и мрачное, упокоивая душу в живом и умилительном ощущении Христа, близ нас сущего, а в дни пасхальные независтно77 дающего нам предвкушение будущих благ и непрестающего блаженства.

По великой милости Господа, мирно, в постоянном посещении Его дома и принесении Ему хвалы уст прошла святая Четыредесятница. Слава и благодарение Господу! Вот уже достигли до начала Страстей Его и, уповая на Его неизреченное снисхождение, надеемся весело прославить и Его тридневное Воскресение. Как-то совершенно незаметно прошла зима. И совсем она была мало похожа на суровые северные зимы. Только два раза за всю зиму дня по два-три были морозы до сорока градусов, все время температура не падала ниже нашей московской зимы. По реке идет сплошной ледоход. Вероятно, к Пасхе уже пойдут пароходы и приедет, думаем, много гостей. Хорошо бы, если бы нас оставили здесь. Но Господу лучше известно, что лучше для нашего спасения и искупления наших грехов. Только бы дал терпения и укрепления физических сил. Конечно, их стало поменьше, чем было, но, благодарение Господу, я бодр духом, да и условия жизни за этот год были гораздо лучше, чем прежде. Стараюсь приучать себя на всяком месте владычества Его воссылать Е1му хвалу и, не унывая от длительности своего странничества, чаще помышлять, как бы стать достойным хотя самой последней обители, но в Дому Его. Да не вотще будет труд мой.

Да хранит Вас Христос Господь.

5

22.Х. 1935 г.

Сегодня после обеда наша письмоносица принесла Ваше письмо. Спаси Господи за весточку о себе и добрые чувства и пожелания. Я благодарил бы Господа, если бы хоть немного был таким, каким кажусь Вам. Венец старцев многосторонняя опытность, и хвала их – страх Божий (Сирах)78. По летам и годам иночества, казалось бы, пора быть уже старцем, а до сих пор нет ни опытности, так как не было духовных подвигов, нет ни страха Божия, потому что тогда не было бы постоянной рассеянности и неисправимого нерадения. А если что и есть, то что все наши добродетели без смирения? Не более как пыль, уносимая первым дуновением гордости (митрополит филарет). Вот наша беда, что учим других и знаем, что все должно начинаться со смирения, все должно им оберегаться, что оно является тою «солью», какая должна осолять все приносимое нами Богу, а сами почти не чувствуем его благодатного веяния в себе, потому что далеки от всего, что его воспитывает. Правда, есть надежда, что самый путь, которым Господь ведет меня, в конце концов приведет к Нему, потому что все на нем бывающее смиряет. Но у меня еще далеко нет того, что является Его преддверием. Чем ближе подходит человек в своем внутреннем делании и настроениях к Истинному Свету, тем больше и больше открывает в себе темных сторон и притаившихся во мраке духовной лености и греховности страстных навыков или наклонностей. Именно, как пишете Вы, «с каждым днем все больше и больше чувствует свою никуда негодность». Это значит, что стал понемногу светить в нашей совести Свет, Которого не сможет уже объять никакая греховная тьма, раз мы сами искренно желаем от нее освободиться. Не надо нам забывать, что и с духовными нашими немощами бывает то же, что и с физическим болезнями. У каждой болезни есть свой период, раньше которого никогда не наступает кризис и не может быть выздоровления, как бы ни искусен был врач и ни хотел этого сам больной. То же и с нашими духовными немощами. Бог производит в нас и хотение и действие по Своему благоволению79. Потому и великий Апостол языков все приписывает Богу. Я тружусь и подвизаюсь, – говорит он, – силою Его, действующей во мне могущественн80, поэтому не надо падать духом, потому что не изжиты у Вас тяготящие Вашу совесть и душу немощи, хотя всячески Вы хотите переломить себя. Значит, не пришел еще для этого час воли и милости Божией. Надо, следовательно, еще и потужить, и помолиться, и поплакать, и потомиться, сугубо ощущая свой грех и необходимость все побеждающей благодати Божией. Сравнительное уединение и безмолвие, в каком Вы теперь живете, тоже будет помогать в этом стремлении к духовному здоровью. «Безмолвие, – как говорит Исаак Сирин, – умерщвляет внешние чувства и возбуждает внутренние движения»81. Конечно, Ваши повседневные занятия нельзя назвать «занятием внешним». Не на этих занятиях сосредоточены интересы и цели Вашей жизни, не в них Вы полагаете смысл Вашей жизненной миссии, и потому надо стараться, чтобы они не выходили из своего чина как необходимого дела для поддержания тела, не вытесняли самого главного и были тем физическим занятием, каким занимались и отцы, чтобы дать некоторый отдых себе от напряжения молитвенных подвигов и других дел, ведущих к благочестию. Больше надо помышлять о небесном отечестве и о том Чертоге, для которого необходимо еще здесь приготовить подобающее одеяние, чтобы не оказаться недостойной Вечери. Не к нам ли должен быть отнесен призыв древнего пророка Сафона? Взыщите Господа, – взывает он, – все смиренные земли, исполняющие закон Его. Взыщите правду, взыщите смиренномудрие, может быть, вы укроетесь в день гнева Господня82. Если мы еще далеко не смиренные, то смиряемые; таких он и разумеет и им-то и указывает ту защиту от бед и одержащих их скорбей и искушений, которую никогда не сможет осилить вся злоба и соблазны мира. В этом стяжании кроткой Христовой праведности и живой воды чистого смирения и да поможет нам Господь.

Маленькая устает от своей работы ночного сторожа и все никак не может понять, что нельзя ей жить вместе с отцом, и главным образом от этого расстраивается и обижается на других. Варлаам, видимо, совсем стал инвалидом: не может ходить более нескольких минут от крайней утомляемости сердца. Я пока здоров и благополучен. Да укрепит вас всех Господь Своею благодатию.

Мир Вам.

6

День Скоропослушницы,

<9.X1.1935 г. >.

Молитвенно приветствую Вас, дорогая матушка, с светлым праздником Скоропослушницы. Да услышит Она сокровенные вопли и боли Вашего сердца и дарует скорбь Свою и благодатную помощь. Сердечно благодарю Вас за привет, Е., А., С. и Любу за память и гостинец. Вы сами пишете, что он есть выражение их «большого усердия» и «любви», а всякое выражение любви трогает душу, тем более, что все это не ради меня, а ради Господа. Да воздаст им Господь вместо их телесного духовными Своими дарами: прежде всего укреплением в терпении, смирении и уповании на Промысл Божий, Который всех ведет, хотя и разными дорогами, к спасению.

Хорошо понимаю Вас, матушка, как Вам тяжело и с больной Р[афаилой]83 и с народом, как Вам хочется и отдохнуть и сосредоточиться, но думаю, что не без воли Божией, что к Вам идут и Вам большее время приходится быть не одной. Если бы шли только ради времяпрепровождения, для празднословия или иного чего малоспасительного, то тогда, конечно, надо бы принять меры, чтобы пресечь это и сберечь себя и чужие души от языкоболия, от которого множество грехов и великое опустошение для души. Но к Вам идут за духовным словом, ободрением, утешением, и здесь надо быть сугубо осторожной, чтобы свой покой не возлюбить больше заповеди Господа, заповедовавшего нам всегда отрекаться от себя и идти за Ним, взявши тот крест, какой Он Сам накладывает на нас в ту или иную пору нашей физической и духовной жизни. Быть с Рафаилой, конечно, крест, но если его примете ради спасения своей души и ради того, чтобы Рафаила что не сделала с собой в другом месте, то услышите: Болен был, и походили за Мной84. Как ни ненормальна Рафаила, но она почему- то боится идти от Вас. Думаю, что ее душа инстинктивно жмется к Вам, потому что чувствует, что ей в другом месте с другими людьми не одолеть ни тоски своей, ни отчаяния. Конечно, если уж совсем нет сил оберегать ее от злого искусителя, какому попущено, быть может, перед скорой ее смертью искушать ее, то надо попросить взять ее в психиатрическую лечебницу. Если нет такой возможности и нет человека, который ради Господа походил бы за ней на ее квартире, то потерпите ее, не опасаясь ни за свои телесные, ни тем более духовные силы. Конечно, в ее болезни валерьянка мало пригодна, нужен бром или что-нибудь в этом роде, а еще лучше почаще прибегать к лекарству апостола Иакова85, тем более что оно действует не только на физические корни болезней, но и на всю психику, снимая с души даже забываемое, но не сознательно от «свидетеля» утаиваемое. Почему утаивалось? Вероятно, от стыда пред человеком, по гордости и бесстрашию пред Богом и той страшной расплатой, какая рано или поздно постигает человека и разит его здесь мучительными нравственными состояниями (что часто и ведет к искреннему раскаянию) или там бесконечными муками. Да исцелит Господь душу Рафаилы, а наш долг молиться, чтобы Господь не попустил врагу насмеяться над ней. Когда у нее бывают просветы, надо энергично убедить ее пойти к свидетелю, или даже пригласить на дом с тем, чтобы она обязательно рассказала все утаенное и воспользовалась после этого животворными водами от Источника бессмертного. Да поможет Вам Ваша Скоропослушная Мать всех христиан и наипаче подражающих Ее чистоте.

Относительно «гостей»... Конечно, они приезжают не для того, чтобы таскать воду, колоть дрова или исполнять неотложные работы. Но думаю, будет невредно для Вас, когда особенно взаимная беседа начинает больше походить на празднословие, попросить помочь Вам, в чем нужда. Мы мало прежде умели жить началами взаимопомощи, но теперь надо к этому приучать и себя и других, и только совсем неразумная не поймет, что это и естественно и должно. Ведь к Вам приезжают главным образом сестры, и, думаю, каждая с любовью принесет воды, постоит самовар, поколет дрова. А Вам, когда с ними утомляетесь, не грех прилечь, а их попросить почитать что-нибудь назидательное или хоть немного вместе помолиться. Если можно так делать, то и физически не будете переутомляться, и тем ролее не будут остывать и окаменевать сердца. Теперь каждому из нас надо особенно хранить внутреннее сердечное тепло и, видя и слыша про ужасы и падения свои и близких, нам [надо] чаще воздыхать ко Господу и окаявать себя. Все это наши детища: брошено когда- то, может быть, очень давно легкомысленное слово, допущена какая-нибудь вольность в обращении, брошен на кого-нибудь взгляд или даже просто зажглась искра страсти и т. д., все это, быть может, и забыто и в самих себе изжито, а оно пошло бродить по свету и к слабым душам и часто к нам, виновникам дурного, приходит и уже пришло в тех мерзостях и нравственных ужасах, от каких мы достойно и праведно страдаем. Когда что-либо из этого видим или о том слышим, будем всегда вопрошать свою совесть: Не я ли, Господи?86

О смерти О.В.87 слышал от маленькой. Я надеюсь, что Любочка, Бог даст, освободится от излишнего надеяния на свой разум, что никого не приводило (в духовной жизни) к добру, и будет мыслить о себе так, как надо ученику Христа. Еще премудрый Соломон говорил: Надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на свой разум88, а новозаветное слово дополняет его и предостерегает, что кто почитает себя чем-нибудь, будут ничто, тот обольщает сам себя89. Да поможет Господь в работе Вашей. Е.Я. согласен с Вами, что лучше не ездить по торжественным собраниям, а сидеть дома, довольствуясь скромным уголком, куда ходите по праздникам. По милости Господа пока у меня все слава Богу. Мой день90 очень меня утешил всем. Самое трогательное в том, что в этот день мне подарили здесь старинный крест со многими частицами, среди которых святитель Николай, святой Тарасий и многие другие. Обычная будничная служба в Сионе превратилась в праздничную, и думаю, что это оттого, что в храме оказались в своих честных останках именитые Граждане Небесные. Все это меня очень утешило.

У нас в продаже есть почти все. Можно посылать деньгами. Да хранит Вас Христос. Вам, всем Вашим мир и благословение Божие.

7

13/26.XII.1935 г.

Спаси Вас Господи и помилуй, дорогая матушка, за память о моих именинах и за теплые воспоминания со благодарением Господу о нашей встрече около благоверного и любимого нами Александра Невского. Я тоже в нынешнем году почему- то все это вспоминал с самыми мельчайшими подробностями. Полезно вспоминать и дни древние, но не для того, конечно, чтобы потужить о том, что их уже нет, а чтобы научиться от них и утешиться милостию Бога нашего, Который и вчера и сегодня Тот же и вовеки91. Он милостив – всегда и, быть может, особенно в те дни, когда мы болезнуем и считаем себя несчастными, подобно тем малым детям, которые капризничают и плачут, когда их моют, не зная того, как им будет легко и радостно, когда они станут после этого чистенькими и на них наденут праздничные одежды. В жизни истинного последователя нашего Небесного Учителя обязательно должны отобразиться в той или иной форме особо важные ее моменты, и никто не может прожить без своей Гефсимании или Голгофы. Может быть, для Вас наступила теперь Ваша Гефсимания; когда что-нибудь, разумею не столько внутреннее искушение (в чем чаще всего бываем повинны мы сами и наши демоны-страсти), сколько внешние обстоятельства, как бы насильно, помимо нашей воли и часто вне зависимости от каких-нибудь наших раннейших поступков, слов и начинаний, врываются в нашу жизнь, то это явный знак, что это от Бога: «Путь Божий, – говорит Исаак Сирин, – есть ежедневный крест. Никто не восходит на небо, живя прохладно... А из сего узнается, что он под Промыслом Божиим, когда Бог непрестанно посылает ему печали92. Тем и отличаются сыны Божии от прочих людей, что они живут в скорбях, а мир гордится роскошью и покоем93... Во всяком деле предоставляет им Бог по мере сил показать подвиг свой и потрудиться в молитвах. Потому попускает Бог, чтобы святые Его искушаемы были всякой печалью, чтобы опытно изведали помощь Его и то, сколько промышляет о них Бог, потому что вследствие искушений приобретается мудрость»94. Вот для этого Вам и дана настоящая обстановка и теснота и постоянные посетители и неотвязчивый контролер Ваш, пакостник плоти95, и вынужденное общение с мирскими. Вы иногда в нетерпении говорите или спрашиваете Его: «За что же Ты послал на меня такой крест?» И сам крест, Вашими же устами отвечает: не за что, а на что он Вам послан – «чтобы показать мне мои недостатки, чтобы я поняла, что во мне кроется... Думала, что люблю Бога и ближних, а теперь вижу, что нет во мне этой любви, нет самоотречения, раздражаюсь (значит, есть и самолюбие, и гнев, и, быть может, даже и гордость), злюсь (это дар, только не Святого Духа), не могу потерпеть даже больной (а Он праведникам скажет: Болен был, и вы походили за мной96), раздражаюсь, даже когда никто не раздражает, люблю только свой покой, а забываю, что и мой ближний тоже хочет, чтобы ему никто не мешал, не огорчал, ропщу, обвиняю других в немилосердии, а сама всячески хочу с себя сбросить венец милосердного самарянина... Может быть, и смирюсь» (значит, пока смирения не хватает – Научитеся от Мене, ибо Я кроток и смирен сердцем97).

Дорогая матушка! Да послушайте все это! Это ведь не я, а Вы сами говорите! Это Вы сами разъясняете, сколько великих духовных благ Вы уже получили от этого своего настоящего, разумеется, не особенно и не для всех легкого креста. Поймите, родная, какая дана Вам большая радость от этого креста. Апостол Павел учит своего любимого ученика Тимофея: Вникай в себя и в учение, занимайся этим постоянно, ибо, так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя98, а Вы не только вникаете в себя, но и увидели кое-что и больное, быть может, случайное, но все же, как нарост и болячка, приставшее к Вашей душе. Когда идем куда-нибудь, где должны быть в полном порядке, то внимательно осматриваем себя с ног до головы и как бываем благодарны зеркалу, что оно облегчает нам эту работу. А мы ведь собираемся на вечерю к небесному Жениху, и как нам надо благодарить Его за то, что Он нас поставил в такие условия, что мы увидали мельчайшие пятнышки на своем сердце. Какая это великая радость! Какая это великая милость Божия увидеть самого себя! «Кто сподобился увидеть самого себя, тот выше сподобившегося увидеть ангелов», – говорит преподобный Исаак Сирин99. Конечно, без смирения, а Бог дает его всем независтно, трудно мириться с этим крестом, но «если смиренно будешь думать о себе, – говорит авва Пимен, – то найдешь покой везде, где бы ты ни был»100. Тем и благодетельны испытания, что скорби их рождают смирение. «Если стремишься к добродетели, то предай себя на всякую скорбь. Кто без скорби пребывает в добродетели своей, тому открыта дверь гордости», – вот как учат нас те, у кого слово было делом101. Тот же Исаак, которого я очень полюбил за сокровищницу его богатых духовных мыслей и подвижнического опыта, говорит, что ничто так скоро не избавляет монаха от беса гордости и нечистой страсти, как посещать больных, одержимых скорбию плоти102. Конечно, не легко быть все время на людях, но теперь для того нас Господь и лишил уединения, чтобы мы через общение с мирскими увидели свое мирское настроение, но отнюдь не для того, чтобы мы всячески сторонились тех, кого Он дал нам как наших ближних. «Для многих служит достаточным побуждением, – говорит Златоуст, – к дружбе не только то, что имеют общий стол, но и то, что они из одного города, а мы, у которых град, и дом, и стол, и путь, и дверь, и корень, и жизнь, и Глава, и Пастырь, и Царь, и Учитель, и Судия, и Творец, и Отец – все общее, какое будем иметь извинение, удаляясь общения друг с другом?!»103. Конечно, здесь нужно большое терпение. Но Вы прошли уже хорошую школу терпения, и Вам ли надо напоминать, что «всякое тесное обстоятельство и всякая скорбь, если нет при них терпения, служат к сугубому мучению, потому что терпение отражает бедствие, а малодушие есть матерь мучения. Терпение есть матерь утешения и некая сила, порождаемая широтою сердца. Человеку трудно найти такую силу в скорбях своих без Божией помощи, обретаемой неотступностью молитвы и излиянием слез» (Исаак Сирин)104. Просите и дастся вам105. Вот колицеми книгами106 написал Вам. Да будет это все Вам к ободрению и спасению. Взаимно молитвенно приветствую Вас и сущих с Вами с великими праздниками. Да будет мир Божий и радование Его благоволения с Вами.

Пока у меня все по-прежнему. Стали только вместо двух ходить к благодетелю три раза. Это хорошо. Лишний разок пройдешься по свежему воздуху, лишний раз из глубины души воздохнешь – и легче будет встретиться с воздушными контролерами. А.Н. на днях кончил и уезжает. На всех нас он произвел хорошее впечатление, и один случай показал его глубокую преданность своему делу и благородство души его. Всегда можно ошибаться в человеке. Будем молиться, чтобы Господь исправил путь каждого из нас и примирил нас друг с другом ради торжества Его истины и любви. Мой привет и благословение всем сестрам и Вашим домашним. Христос с Вами.

8

Канун дня митр. Филиппа Московского,

<8.1.1936 г. >

Милость Божия и утешение от Духа Святого да пребудут с Вами, боголюбивая матушка! Спаси Господи за письмо с конвертиком от матерей А. и С., которое в полной исправности получено сегодня мной. Очень благодарю Вас за пожелания. В моей жизни как будто не было особенных бед и горестей, если не считать (а это есть действительное несчастье) многих грехов и страстных навыков, которые с удовольствием бы отпустил в вечность, а вот мира и спокойствия душевного, какого желаете мне, действительно у меня мало. Вернее всего, от гордости, какая боится и своей тени, или от маловерия. Вера, какая все время, как евреи в пустыне, искушает Господа и испытывает Его, плохая вера. Только вера, согретая теплой любовью ко Господу и Его правде, только эта вера крепка, стойка и мужественна. Конечно, как постоянная духовная сила она дар Божий, и стяжать его да поможет нам Господь. Что касается красоты, то у всех людей если не одинаковая внешность, то душа несет на себе печать Божией красоты. И если не увидим, что портит или искажает эту красоту, то никогда и не достигнем того преподобия, без которого, пожалуй, нас не признают там за званных на вечерю. На земле оно у нас смешано с «высоко», а это все надо оставить, чтобы увидеть Кроткого и Смиренного сердцем. Вот для этого и посылаются нам те искушения, какие случались и с Вами, дорогая матушка, в связи с Вашей болезнью и блажью Рафаилы. Этот случай, конечно, и смирил Вас, и показал, какие искушения могут с нами быть при смертном часе. Ведь едва ли нам придется умирать со всеми удобствами, и случай с Вами, думается мне, должен научить Вас, чего Вам надо бояться. Вы ведь собирались умирать? Просили у Бога терпения (если просили об этом вслух, то этого не надо делать, лукавый заранее узнает Ваши планы и легко берет Вас тем, на что Вы более другого податливы), и вдруг такие плачевные результаты: раздражение, нетерпение, гнев, обида, уныние, ропот и т. д. у Макария Великого есть указания, как одна страсть или немощь связана с другой. У Вас после описанного происшествия остался такой осадок против Рафаилы, что это очень похоже на ненависть, у Макария Великого как раз и начинается с нее. Отчего же ненависть? «Ненависть, – говорит великий подвижник, – от гнева, гнев от гордости, гордость от неверия, неверие от жестокосердия, жестокосердие от лености, леность от ослабления, ослабление от презрительства, презрительство от уныния, уныние от малодушия, малодушие от сластолюбия»107.

Привожу Вам эту справку, чтобы легче было ставить себе диагноз, когда захватит душу напасть, подобная той, какую Вы мне описали. Мне кажется, лучше для спасения, если, быть может, не совсем правильно увеличим список своих немощей и будем смиряться и пред Богом и людьми, чем его сократим и выбросим то, что в смертный час врасплох нападет на нас и приведет нашу душу в крайнее и лютое смущение. То же можно сказать и о той «благодати», какую ощущали у Вас Другие (и чем, быть может, и ублажалось Ваше сердце и какой не стало с Рафаилой). Я глубоко уверен, что она послана Вам как испытание Вашего терпения, смирения, сострадания, кротости и всего того, что должно быть в нашем багаже, когда пойдем в последний путь. Обычно люди, упражняющиеся в физических играх и различного рода видах спорта, прежде чем вступить в состязание, подготовляются к этому, изучают всевозможные положения, в каких они могут очутиться, тренируются – так надо и нам, подумывающим о последнем подвиге и встречах с воздушными мытарями. Так, советую, и смотрите на приезды Рафаилы как на те испытания, какие неминуемо надо будет преодолеть на мытарствах. Мне кажется, каждое отдельное мытарство будет не только напоминанием о той или другой страсти, но и соблазном этой страстью. Если душа еще здесь на земле привыкла и знает, как и чем ее можно преодолеть, то и там легко преодолеет искусителей, а если этому мало научилась и имеет сильное предрасположение к ней, то ей будет очень трудно и опасно. Рафаила и помогает Вам вскрывать в себе то, что Вы еще не преодолели, и лучше учиться на ней побеждать таящееся в себе, чем увидеть при смертном часе или, не дай Бог, уже при самом восхождении к Господу. Разумеется, если можно на время отдохнуть от нее, то воспользуйтесь (укоряя себя), а если нет, то покорно и без ропота примите как горькое, но очень полезное для спасения лекарство. Первый стих десятой главы Евангелия Иоанна ясно говорит о том, каковы отцы, к каким идут даже такие понимающие, как Люба. Они вошли в нашу церковную жизнь не как реформаторы, а как самые обыкновенные жулики, и все у них по внешности «одинаково», а по существу «от лукавого»108. Он ведь тоже умникам является в образе ангела светлого, а то и Самого Владыки жизни. Там, где все от самовластия, там нет смирения, там, где гордость и клевета, там нет благодати. Они пришли не чрез дверь канонов и законного преемства, а потому ясно, что они – пришедшие не в Его, а в свое имя.

Да поможет всем нам Господь спасаться. Пока все у меня по-прежнему. Мир Вам. Праздники, слава Богу, провели торжественно, но вражонок стал сильнее нападать на Сион, да и нас слегка лягает.

9

Канун Владимирской Божией Матери,

<22.VI.>1936 г.

Благодать Господа нашего Иисуса Христа и Отца и причастие Святого Духа Утешителя да будет с Вами, дорогая матушка, и сущими с Вами. Вот прошли уже все великие праздники, завершенные Пятидесятницей, и идет седмица Святого Духа. А я, сначала из-за распутицы, а потом поджидая весточки от Вас, пропустил все сроки и только теперь молитвенно приветствую Вас с великой милостью Божией. Как струя чистого свежего воздуха, ворвавшаяся в зараженное всякими испарениями и смрадом темное и сырое подземелье, так и эти святые дни и благодать их для нашей жизни. Это ли не милость Божия и радость среди всех скорбей и невзгод?! Как далеко ни ушли мы сердцем и жизнью от всего того, что вспоминается в эти светлые дни, как ни огрубела наша душа, стала нечуткой, неспособной воспринять их таинственные силы и ощутить в их радости зачатки «Божественного веселия» невечернего дня, а все же без них нам нечем было бы дышать и жить. Поэтому, когда Господь дал нам здесь мирно, утешаясь прекрасными службами в уголке нашей Матушки, провести всю душеполезную Четыредесятницу и с великим торжеством, при постоянном обилии гостей, встретить все великие праздники, начиная с Пасхи, это почувствовалось с особенной силой. Еще перед Пасхой начался отлет от нас нашей молодежи, главным образом москвичей109. После Пасхи с пароходами уехали в Ваши края и остальные. Большинство из них были очень близки к папе маленькой, и с ними он сам молодел душой и заражался их горячностью и любовью к Тому, в Ком свет и жизнь. С последней партией уехал и известный Вам зосимовский Исидор110, некоторое время подвизавшийся в Акатове. Они поехали через Вологду, чтобы повидать болящего... Двое из самых близких были у него. Маленькая комнатка с грязными обоями, отделенная от хозяев тонкой перегородкой с занавеской вместо двери. Бедно покрытая кровать, около нее столик и два других стола у стен. Вот и вся ее обстановка. Пишут, что он худой, бледный и совершенно седой. Чувствуется скудость – как им показалось (это так и есть), приятная для болящего. Он принял их очень ласково, интересовался жизнью брата и посоветовал ему больше заниматься внутренним миром, чем делами внешними, хотя и добрыми. В этом тоже много правды. Дал им духовные советы и очень их утешил. Спаси его Христос. Он доволен своею болезнью, приковавшей его к кровати и сделавшей его почти затворником. Я сам глубоко верю в промыслительность этого; это спасает его от утомительных передвижений и несомненно помогает ему еще больше накопить то духовное тепло, какое так нужно в наше холодное время. Его брат пока живет в тех же условиях. Вы, вероятно, знаете про болезнь111, какая захватила его близких. Для него это великая скорбь, хотя все случившееся не без воли Божией, какая лучше нас знает, как надо вести каждого человека к его конечной и вечной цели. А как милует Вас Господь? Я о Вас ничего не знаю, кроме как из маленького Вашего письмеца к Тане, недавно ко мне пересланного. В терпении вашем стяжите души ваша112. Да хранит Вас Христос. Привет и благословение сестрам.

10

День преп. Антония Киево-Печерского,

<10. VII. >1936 г.

Мир Вам, дорогая о Господе матушка! Пользуюсь отъездом в Вашу сторону маленькой, чтобы с ней послать привет ко дню чтимому Вами блаженной диакониссы Олимпиады113. Да утешит Вас в теперешней Вашей жизни образ этой добровольной мученицы и подвижницы, променявшей покой и довольство сытой и богатой жизни на дела милосердия и служения Церкви Божией, на муки сострадания к обиженным и гонимым и, наконец, на скорби и лишения изгнанничества и смерти на чужбине. Наши письма разошлись, и мое письмо к Вам пришло, очевидно, одновременно с Вашим ко мне. Я не спешил Вам отвечать, потому что во многом посланное письмо к Вам отвечало на Ваши недоумения и скорби. От них никуда не убежишь, и чем мы рьянее от них отгораживаемся, тем назойливее они нас преследуют, потому что только терпение, а еще вернее, и благодарение Богу за них умеряют их напор на нас. убегать от скорбей, по мнению отцов, то же, что убегать от спасения. Это тот огонь, каким должна осолиться жизнь каждого, кто хочет наречься чадом Божиим, кто стремится к тому, чтобы жизнь и дела его стали благоугодной жертвой Богу. Вы к этому стремитесь, а отсюда вытекает и образ Ваших отношений к Рафаиле. Ясно, через нее испытывается Ваша любовь к людям, Ваше смирение, незлобие и т. д. Так Вы и смотрите на нее, как на своего рода земное мытарство, как на искушение, какое надо преодолевать силою Божией в духе заповеданной кротости. Оно указано определенно нам, как обязательный пример для подражания. Христос пришел послужить нам и, омывая ноги учеников Своих, что делали рабы, прямо указал, что этим Он дает нам образец («образ») нашего отношения к людям. Помоги всем нам Христос в терпении спасать души свои, смиряясь друг перед другом, уступая во всем, что безразлично или не вредит спасению, сострадая и ожидая за все скорби и лишения воздаяния в царстве неувядаемой славы и невечернего дня.

Маленькая кое-что рассказала мне про жизнь сестер. Не многим удалось быть при уголках, и эти, конечно, более счастливы, чем другие, какие боялись в свое время стать на эту работу, оберегая покой свой, а в итоге ни телесного, ни духовного покоя. Видно, надо прежде всего и во всем стараться исполнять заповеди, данные как единое на потребу, а «остальное», если не сразу, но все же приложится, а главное, будет внутренний мир, без чего никакое изобилие не дает удовлетворения.

Пока по милости Божией у меня все по-прежнему, у нас стоит чудесная погода. С Рождества Предтечи пришли обильные дожди, все отдохнуло, зелено, свежо и благоуханно. Я купаюсь и сплю на свежем воздухе. Но самая большая радость – это возможность каждый день бывать у Матушки и приносить «хвалу уст». Передайте мой привет всем Вашим сестрам. Да хранит всех вас Господь Своею благодатию. В терпении будем стремиться спасать души наши.

11

Канун Успения Матери Божией,

<14. VIII. >1936 г.

Милость Божия да будет с Вами, дорогая о Господе матушка! Спаси Господи за весточку. Помоги Вам Матерь Божия в скорбях Ваших. Мы всегда по немощи нашей возмущаемся ими, забывая, что нам ясно сказано, что в мире, где мы теперь живем, будем иметь скорбь114. Святые отцы говорят, что скорби – печать избранничества. Если бы мы были духовны, то должны бы не только без смущения, тем более уныния и ропота, а с радостью встречать и терпеть находящие скорби. А мы всегда унываем и печалимся, что нет у нас покойного и беспечального жития. Не знаю, как Вы, а я под этим покоем всегда мыслю житейское беспечалие: квартирка, дрова, продукты и т. п. А про этот покой отцы говорят, что он самый главный и коварный враг инока. «Надежда покоя во все времена, – говорит Исаак Сирин, – заставляла людей забывать великое благо и добродетели... Если человек небрежет о Царстве Небесном, то скорее всего по надежде малого здешнего утешения»115.

Вы скорбите, что жизнь Ваша шла и теперь идет и складывается не так, как хотелось бы Вам. Как это подчас бывает тяжко, я знаю, как часто это раздражает против людей, а часто ожесточает даже против Бога, к сожалению, мне тоже знакомо. Но надо нам, хотя бы в единонадесятый час нашей земной жизни, стараться научиться жить по мудрой народной пословице «не так живи, как хочется, а как велит Господь». «Не желай, – говорит авва Дорофей, – чтобы все делалось так, как ты хочешь, но желай, чтобы оно было так, как будет (то есть как устраивает Господь), и таким образом будешь мирен со всеми»116. «Указывать Богу: так и так меня спаси – невозможно, потому что спасение как дар Божий выше постижения человеческого. Почему желающий спастись должен просить себе спасения как неизреченной милости Божией, предавая себя вполне воле Божией» (Игнатий Брянчанинов)117. «Бог приводит человека к духовным целям такими путями, которые по внешности имеют характер неприятностей и несчастий»118. Смиримся пред этой благой ведущей нас ко спасению десницей Божией и одно только всегда будем вопиять Ему от сердца: «имиже веси судьбами119 спаси мя».

В отношении родных по плоти нам даны примеры и указания в житиях древних. Как знаете, они более склонялись к отказу от длительного общения с ними и отнюдь не поощряли особого ухаживания за ними. Думаю, Вы не особенно погрешите, если не будете особенно привлекать к себе тех, кто «против». Их не переубедите, а с ними расстроитесь. А к чему? Разве это Ваш долг? Мне кажется, Вы не погрешили, отпустивши А. к сестре, чему она и сама не противилась и к чему подошли обстоятельства, каких Вы искусственно не создавали. Конечно, обращать много внимания на упреки В. не приходится, потому что она мыслит по-житейски, а не так, как нам заповедано. Здоровье Рафаилы, как Вы его описываете, кажется куда хуже, чем то нездоровье, в каком она была у Вас. Неужели так ожесточилась ее душа, что ей стало чуждо все, чему принесена в жертву и молодость, и отданы лучшие и самые высокие порывы души? Да избавит и ее и нас Господь от этого окамененного нечувствия. Жаль, что телесные Ваши недуги препятствуют Вам посещать любимый уголок. Это огромное лишение. Но разве Вы не могли бы с палочкой при помощи других дойти до уголка? А там все время можно сидеть. Ваша рана, вероятно, такого же происхождения, как и у моего сожителя. Это от закупорки вен. Ему помогают теплые ванны из некрепкого раствора марганцовки. Помогает и ихтиоловая мазь. Ногу, конечно, надо забинтовывать на день, когда Вы ходите, и на ночь давать отдохнуть от бинта. Как знаете, Лествичник называет болезни «отраднейшим подвижничеством»120. Все духовные требования к болящему сводятся главным образом к трем основным: терпи, благодари и молись краткими молитвами. Да поможет Господь приготовиться в путь болящей матери Аполлинарии121. Об этом пути всегда надо помнить, а нам пора уже помаленьку и собираться. По утешительному убеждению Игнатия Брянчанинова, «Бог верен и никак не лишит спасения того человека, который желает спастись. Он не пошлет преждевременной и безвременной смерти такому человеку, но даст ему время на приготовление»122. Надо бояться не телесной, а духовной смерти, избавлением от которой является милостыня. Хорошо бы и мать Аполлинарию располагать к этому, пока она жива. Это облегчит ей переход от здешнего к тамошнему и будет лучшим средством избавиться от воздушных мытарей.

Пока у меня все по-прежнему. Тревожусь только о московских дочках и Тане, какая осталась без угла. Да будет Христос с Вами, ободряя, утешая и исцеляя Вас. Прошу святых молитв.

12

15.XII.1936 г.

Взаимно молитвенно приветствую Вас с светлыми праздниками. Да утешит и Вас Христос тем миром, какого не знает мир, и да успокоится Ваше сердце от всего, что мешает Вам с душевной теплотой больше пребывать в лучах Солнца правды, чем быть среди сумрака забот и тревог мимотекущей жизни. Передайте мой привет и благословение живущим с Вами сестрам. Спасибо Саше за гостинец, какой мной получен, но вообще посланное таким способом часто пропадает, и лучше делать это проще или передавать для меня Тане.

Как относиться к снам, Вы знаете. Безопаснее им не доверяться и лишь принимать как выражение нашего душевного и физического состояния. Мне кажется, пригрезившееся Е.К. говорит только о том, что около нее много всякой нечисти, и если она будет забывать обращаться к Кому следует, то эта нечисть может ее захлестнуть. Видение, конечно, имело своею целью показать, как близко около нас и смерть и истязание воздушных мытарей, и только благодать Божия и заступничество тех, к кому мы прибегаем, может спасти от внезапности искушений и страшного часа. Думаю, что слишком дерзновенно думать, что это была Матерь Божия. Недавно умер один знакомый мой епископ. Когда я начал свою службу в Пскове, он был ключарем собора и регентом архиерейского хора123. Архиереем тогда был Арсений, впоследствии митрополит Новгородский, а потом Ташкентский, где не так давно (нет еще года) он умер124. Ключарь перешел к нему в Новгород, где потом и стал викарным епископом. Он готовился служить в день своей смерти. В ночь перед службой во сне приходит к нему митрополит Арсений, взял его за руку и сказал: «Пойдем на суд». Он проснулся, задумался, но все же стал готовиться к служению. Вскоре почувствовал недомогание, служить не смог и слег в постель. После службы его пособоровали и причастили, и в пять часов вечера этого же дня он скончался, по мнению врачей от разрыва сердца. Вот дал бы Господь такую блаженную кончину. Игнатий Брянчанинов на основании писаний святых отцов говорит, что «внезапная смерть не случается с людьми, желающими очистить себя покаянием, хотя бы они по временам и побеждались своими немощами»125. Хотите этого и Вы, а потому храните это желание и все, о чем пишете, считайте за крест, какой смиренно носите, не малодушествуя, а непоколебимо веря в Того, Кому себя уневестили. Вы хорошо сказали, что у апостолов, оставивших Господа во время Его страданий, «малодушие не пересилило любви», будем и мы всегда просить Его, чтобы ни соблазны мира, ни испытания, ни малодушие не осилили нашей веры в Его благой Промысл и любви к Его истине.

Таня мечтает, что отец маленькой не только приедет к ней в гости, но и останется жить, так как иждивенцев прописывают. Но мне пишут из Ленинграда сестры, с какими я путешествовал на юге, что прописывают только отца, мать, брата, сестру, и только. Пока не разочаровываю маленькую, но мало верю в ее мечту. Не знаю, как Господь все устроит. От Него направляются стопы человека, и Его прошу, чтобы указал путь, каким надо идти. Самому решать этот вопрос – страшно трудно. Пока у нас все мирно. С каждым днем будет сильнее чувствоваться приближение праздников. Хотелось бы их провести без всякой суеты и огорчений. Нынешний сочельник особенный... Многие ли не постыдятся Его пред человеками? Да хранит всех вас Христос. Мир Вам.

* * *

67

Печатаются по изданию: Письма владыки Германа. М., 2004 (его жизнеописание см. там же, а также в книге «Таких рождает вера наша». М., 2013). В 1934–1937 годах владыка Герман (Ряшенцев) был в ссылке в Сыктывкаре. Расстрелян 15 сентября 1937 года. Причислен к лику святых священномучеников.

68

С 1923 года, со времени первой ссылки.

69

Возможно, имеется в виду священномученик Климент, папа Римский, ученик апостола Петра. Он был изгнан и отправлен на каторжные работы. За то, что и в изгнании святой Климент продолжал проповедовать Христа, был утоплен (память 25 ноября). Или священномученик Климент Многострадальный, епископ Анкирский, который в течение двадцати восьми лет претерпевал мучения от одиннадцати мучителей, вместе с учеником своим Агафангелом (память 23 января).

70

Преподобный Феодор Студит (память 11 ноября), исповедник, при императоре иконоборце Льве Армянине (813–820) находился в заключении в жесточайших условиях и подвергался избиениям. Был освобожден при восшествии на престол Михаила II Травла.

71

В 1934 году игумения Олимпиада возвратилась из северной ссылки.

72

См. Творения иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина... Слова подвижнические. Сергиев Посад, 1911 (репр. М., 1998). Слово 35. С. 152–153 (далее страницы указаны по этому изданию). Цитаты святых отцов, приводимые владыкой, иногда не совпадают буквально (возможно, выписки сделаны им из другого издания или сознательно упрощены), но никогда при этом он не допускал искажения смысла.

73

Богодухновенное наставление христианское. Сочинения святого Димитрия, митрополита Ростовского. Ч. 1. Киев, 1824. С. 139.

74

Ср.: 2Кор. 6:16.

75

Пс. 33:20.

76

Из возгласа архиерея в чине хиротонии во диакона, священника и епископа при возложении рук («Божественная благодать, всегда немощная врачующая и оскудевающая восполняющая, проручествует...»).

77

Щедро (церк.-слав.).

78

Сир. 25:8.

79

Флп. 2:13.

80

Кол. 1:29.

81

Слово 21. С. 94.

82

Соф. 2:3.

83

Душевнобольная монахиня Рафаила, о которой упоминает и владыка Варлаам в первом письме.

84

Ср.: Мф. 25:36.

85

К таинству елеосвящения (Иак. 5:14–15).

86

Мф. 26:22.

87

Возможно, отца Владимира Багрецова.

88

См.: Притч. 3:5

89

Гал. 6:3.

90

День Ангела владыки 6 (19) ноября.

91

Евр. 13:8.

92

Слово 36. С. 152–153.

93

Слово 36. С. 156.

94

Слово 37. С.157.

95

2Кор. 12:7 (церк.-слав.). В русском переводе «жало в плоть».

96

Ср.: Мф. 25:36.

97

Мф. 11:29.

98

1Тим. 4:16.

99

Слово 41. С. 175.

100

Об авве Пимене, 81 // Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. М., 1999. С. 390.

101

Преп. Исаак Сирин. Слово 34. С. 149.

102

Слово 55. С. 253.

103

Толкование на Мф. 32 // Собрание сочинений. Т. 7. СПб., 1901. С. 360 (репр.: М., 1993).

104

Слово 79. С. 391.

105

Мф. 7:7 (церк.-слав.).

106

Гал. 6:11 (по-русски «как много»).

107

См.: Беседа 40,1; Слово 1, 8.

108

Речь идет об обновленцах.

109

Духовных детей владыки Германа.

110

Иеромонах Смоленской Зосимовой пустыни Исидор (Скачков, 1883 – 1959), впоследствии архимандрит, был в ссылке в 1933–1936 годах.

111

Имеются в виду аресты.

112

Лк. 21:19 (церк.-слав.).

113

Память 25 июля.

114

Ин. 16:33.

115

Слово 49. С. 221.

116

Преподобного отца нашего аввы Дорофея душеполезные поучения и послания... Калуга, 1895 (репр.: М., 1991). С. 196

117

Собрание сочинений. Т. 7. Письма. М., 1993 (репр.). С. 388.

118

Там же. С. 389.

119

«Какими Ты (Сам) знаешь судьбами» (церк.-слав.).

120

Лествица. 26. 55.

121

Монахиня Аполлинария (в мире Акулина Короткова, из крестьян Клинского уезда Московской губернии), также с молодых лет подвизавшаяся в Акатове.

122

Собрание сочинений. Т. 7. Письма. С. 295.

123

Протоиерей Николай Стягов (1867–1936), ключарь Новгородского кафедрального собора, после монашеского пострига с именем Никита был 6 декабря 1923 года хиротонисан во епископа Боровичского, викария Новгородской епархии (с декабря 1934 года архиепископ). Скончался 6 августа 1936 года.

124

Арсений (Стадницкий, 1862–1936), митрополит Новгородский (1910–1933), а затем Ташкентский и Туркестанский (1933–1936), скончался в Ташкенте 23 февраля 1936 года.

125

Собрание сочинений. Т. 7. Письма. С. 384.

Письма епископа Германа послушнице Татьяне Харламовой126

1

Канун Великого поста,

<25.11.1935? г.>

«Горе нам, что не знаем душ своих. Не знаем и того, к какому житию мы призваны, но эту жизнь немощи, это состояние живущих, эти скорби мира и самый мир, и пороки его, и упокоение почитаем чем-то значительным» (Исаак Сирин)127. Мы знаем, что у нас должно быть покаяние нераскаянное128, то есть постоянная скорбь и плач о грехах. Самый образ той жизни, какую мы возлюбили, есть постоянное покаяние. Что же для этого нужно, чтобы действительно, на деле, а не на словах, быть нам кающимися и чрез то детьми Божиими, чадами света и дня129? «Покаяние, – говорит тот же великий подвижник, – есть корабль, страх Божий его кормчий, любовь же – Божественная пристань. Страх вводит нас на корабль покаяния, перевозит по смрадному морю жизни и пристает к Божественной пристани»130. Итак, со страха за свое духовное здоровье, от страха за свою будущую судьбу начинается истинно постническое житие и через воздержание приводит нас к цели всех подвигов жизни – к любви. Люди мира и чувственности думают, что постническое житие противоестественная жизнь, потому что убивает тело. Им отвечает великий Пимен: «Мы учились, – говорит он, – умерщвлять не тело, а страсти»131. «От яств постись по временам, а от невоздержания постоянно», – говорят отцы. На первом плане у нас должна быть забота о душе. Потому мы во многом отказываем телу, что «по той мере, как утучняется тело, истощается душа и, напротив, по мере истощения тела укрепляется душа»132. Для того и постоянное воздержание, а временем и пост как сугубое воздержание, чтобы восстановить утраченное равновесие между телом и духом, чтобы вернуть нашему духу его главенство над телом и его страстями. «Пост для тела есть пища для души» (Исаак Сирин)133. Пост есть не телоубийца, а страстоубийца. Макарий Великий говорил, что монах с таким рассуждением должен вести дело пощения, как бы имел пробыть в теле сто лет, и так обуздывать душевные движения, забывать обиды, не предаваться печали (мирской), ни во что ставить скорби и лишения, как могущие умереть каждый день134. «Неумеренное воздержание вреднее пресыщения, потому что от последнего в силу раскаяния, покаяния можно перейти к правильному действованию, а от первого нельзя» (Кассиан Римлянин)135. Как во всем, так и в этом, как будто немудром деле нужен навык и умение. «Святые постились, в рай вселились, а мы постимся, никуда не годимся» (пословица). Если пост есть главным образом борьба со страстями, то надо их увидеть прежде. Это так важно, что подвижник говорит, что «кто сподобился увидеть себя, тот выше сподобившегося увидеть ангелов» (Исаак Сирин)136. Но это невозможно без помощи Божией, вот почему мы и просим: «даруй ми зрети моя согрешения». Но увидеть свои грехи еще не есть покаяние, надо почувствовать всю мерзость греха, признать свою виновность в нем, осудить себя. Всякое осуждение грешно, но это похваляется: Если бы, – говорит Апостол, – так себя осуждали, то не были бы судимы с миром137. «Восчувствовавший грехи свои выше того, кто своею молитвою воскрешает мертвых», – говорит Исаак Сирин138.

Каким же образом пост «основание всякой добродетели, предшественник добрых дел» и «кто нерадит о посте, тот приводит в колебание все доброе» (Исаак Сирин)139? Через пост мы боремся со страстями, и в первую очередь с плотскими. Наша душа так тесно связана с телом, что все бываемое в теле отражается в душе, как и душа, и ее состояние, в свою очередь, воздействует на тело. На этом законе базируется подвижническая практика. Как, например, бороться с похотливостью? Подвижники отвечают: «Возобладай над телом, пока оно не возобладало над тобой. Насыщение есть мать блуда, а утеснение чрева – виновник чистоты. Когда чрево утесняется, тогда смиряется и сердце, если же оно упокоено пищей, то сердце возносится» (Лествичник)140. «Утесняй чрево воздержанием, и ты возможешь заградить себе уста, ибо язык развязывается от множества яств» (Лествичник)141. Вот так телесный пост помогает нашему покаянию. «Покаяние восставляет нас, плач ударяет в небеса, а смирение отверзает врата небесные» (Лествичник)142. «Ничто столько не соединяет и не сближает нас с Богом, как слезы в непрестанном сокрушении сердца, проливаемые о себе или о чужих грехах» (Златоуст)143. «Как огонь сжигает хворост, так чистые слезы истребляют всякие внешние и внутренние скверны»144. «Если не плачешь, то плачь о том, что не плачешь» (Лествичник)145. «Множество яств иссушает источники слез. Покаянный плач ударяет в небеса, а врата отверзает смирение»146. Смирение есть сознание своей немощи и бессилия. Если прибавить ко всему этому молитву – подругу поста, то станет страстям страшно. Говорю страстям, а не бесам, потому что «страсти предваряют бесов, а бесы последуют за страстями» (Григорий Синаит)147. Бесы приражаются, сообразуясь с господствующими и действующими в душе страстями. Страстной привычкой они обыкновенно пользуются к размножению в нас страстных воображений, от каких, как и от бесов, да избавит нас Господь, шествующих теперь путем душеспасительного поста.

2

Канун Татьяниного дня,

<11.I.1936 г. >

Сейчас вечер. Отпили чай. Старец148 затеял большую работу и стучит на повети. Поля149 кончила стирку после святок. Эти дни было очень тепло, хотя и не таяло, а сейчас холодает и в трубе воет и свистит ветер. Почему-то вспомнились сейчас юрты, наша избушка, тишина, полная возможность делать что хочешь и спасаться. Завтра день твоего Ангела. Ты хорошо знаешь, как я люблю мученицу-диакониссу Татиану. Люблю ее и за то, что она послала на моем пути маленькую диакониссу, какая не только для меня, но и для многих моих братий сделала немалые добрые дела и показала не раз свое христианское самоотречение. Да утешит тебя Христос за все, что ты делала в Его имя, и да поможет тебе в твоей духовной жизни. Я чувствую, как теперь страшно трудно сохранить свой внутренний мир, как трудно хранить смирение, когда многое вокруг нас вызывает на осуждение, негодование и гнев, когда так все насыщено и напитано самолюбием и гордостью, как трудно быть кротким, как еще труднее любить и хранить внутреннюю тишину, среди которой только и возможно слышать благодатное веяние Святого Духа Божия. Но невозможное для человека возможно для Бога150! Нам невозможно часто изменить внешние условия своей жизни, невозможно избежать многих повседневных неудобств и житейских скорбей, но Богу возможно все это обратить нам на душевную пользу и дать нам для этого терпение. «Щедролюбивый Отец наш, – говорит Исаак Сирин, – у истинных сынов Своих, когда соблаговолит сотворить облегчение их искушений, не отнимает эти искушения, но дает им терпение во искушениях»151. Вот этого-то спасительного терпения, какое нужно в обычной нашей жизни и делах и драгоценно в жизни духовной, я и желаю тебе от Господа. Тот же святой и великий подвижник указывает, от чего зарождается терпение и как само оно, как благодатное семя, даст начало многим добродетелям, необходимым для спасения. «По мере смиренномудрия, – говорит он, – дается тебе терпение в бедствиях твоих, по мере терпения приемлешь утешение, по мере утешения увеличивается любовь к Богу, а по мере любви увеличивается радость о Святом Духе»152. Ты и сама замечаешь, что когда смиришься пред обстоятельствами своей жизни и пред теми, с кем не без воли Божией живешь, то легче становится переносить их и хорошо и тихо бывает на сердце. Вот подвижники и выясняют, как это связано одно с другим, и что все в духовной жизни начинается смирением и ничего не приобретается без терпения. Запомни слово отеческое: «Тем и отличаются Сыны Божии от прочих, что они живут в скорбях, а мир гордится роскошью и покоем»153. «Бог и Ангелы радуются, когда мы в нуждах, а диавол и делатели его – когда мы в покое»154. Вот почему и хорошо бы тебе оставаться там, где живешь, и только в крайнем случае уйти. Сколько раз ты хотела уйти, и пока на это нет благословения. Это подтвердил и жребий, который ты вытянула. Я не советую прибегать к этим жребиям, но раз ты, помолясь усердно (не менее трех раз), вынула, то надо исполнять. С этим шутить нельзя, а то попадешь из огня да в полымя. Молю Господа, чтобы Он Сам управил путь твой и дела твои. Радуюсь, что встретила святой праздник, хотя и не без обычной болезни. Бог ничего не требует от болящего, кроме терпения, смирения и благодарения, говорит авва Варсонофий155. Поэтому когда они с тобой приключаются, то не смущайся, что приходится сокращать молитвенное правило и даже опускать Сион... Болезнь сама за тебя молится, если не ропщешь и переносишь ее с терпением, в полной уверенности, что она обивает в тебе плотские грехи и пресекает много грехов. Терпи ее и старайся душу успокаивать краткими молитовками и сокрушенным сетованием о своих немощах. У папы маленькой156 все праздники прошли в большом торжестве, но были немного отравлены некоторыми страхами. Начали сильно наседать на домик Матушки, но пока они здоровы и домик цел. Были опасения, что придется куда- нибудь поехать в другой район, но пока этот страх миновал. Не знаю, жалеть Риму157 или радоваться, что Господь отводит от тяжких искушений и ответственности. Если правда, что он уехал в Устюг, то там его ждут большие скорби и ему придется очень смириться. На весь город остался только один настоятель собора, какой помог всем остальным, начиная с кира их, Николы158, человека святой жизни, возжелать жить у Саруханова159. Конечно, об Риме надо молиться, тем паче, если он выходит на первые роли. Тот митрополит умер. Перед смертью освободился от своего недуга. Он очень любил твоего папу. Умер в Баку, и некому было его отпеть.

Прошу тебя, ничего не трать на меня, а побалуй себя и молочком, и другим, что поддержит твое здоровье. Был бы очень рад, если бы ты на это брала из папиных денег. Ему сейчас не нужны ни деньги, ни посылки.

3

<Сентябръ 1936 г.>

Милая Таня! Получил твое грустное письмо о скорбях с хозяевами. Как лучше? У каждого в жизни бывает свой крест и у всякого есть свой «пакостник плоти»160. «Пакостник плоти» – это постоянное искушение, то, от чего Господь часто не освобождает целые годы, а иногда и всю жизнь. Мне кажется, что и твой «пакостник плоти» – это вражонок, который всегда восстанавливает против тебя твоих хозяев и тем портит твое настроение, вызывает на гнев, раздражение, осуждение и нетерпение. Пакостник всегда действует на нас извне. В нас самих часто нет для него места, и не у тебя начинается нелюбовь или досада на живущих с тобой, а они под влиянием вражонка начинают так или иначе наседать на тебя и тем отравлять твое настроение, что и надо врагу. Куда ни уйдешь, туда за тобой и твой пакостник. Как же быть в таких случаях? Ясно, трудно ждать, чтобы он отстал через перемену квартиры. Если там будет более сносно, то что-нибудь в этом роде будет по службе. Апостол три раза горячо просил Господа, чтобы Он избавил его от вражонка, но Господь не внял его молитве, так как это искушение было полезно для самого апостола, и ему оставалось только смириться и терпеть. Врага ничем не победишь, как только смирением и терпением. Мирских не особенно слушай. Они почти все недугуют самолюбием и не знают, что если против самолюбия будешь ставить свое самолюбие, на чужую гордость вооружаться досадой, ненавистью, раздражением, то из этого, кроме постоянных огорчений и домашнего ада, ничего не получится. Мы с тобой иначе должны мудрствовать. В подобных неприятностях и искушениях надо так рассуждать: все в нашей жизни от воли Божией. Всех Он нас любит и, как мудрый врач, лечит. Наши мудрые отцы и наставники учат, что самому не надо напрашиваться на скорби, уничижения и страдания, но если по воле Божией они нас постигают, то их надо встречать не только спокойно, но и с радостью. «Всякий человек, о котором особенно печется Господь, познается, – как говорит Исаак Сирин, – по непрестанно посылаемым ему скорбям»161. Не будь скорбей и искушений, никто бы не спасся (Евагрий)162. «Возведи умные очи в небесные селения, – говорит святой Тихон Задонский, – и посмотри на живущих там. Ни одного не найдешь, кто пришел бы туда не путем терпения»163. Благо тому, кто терпеливо ожидает спасения от Господа (преп. Ефрем Сирин). Конечно, беда наша еще в том, что у нас самих нет внутреннего мира. «Умирись сам с собой, – говорит Исаак Сирин, – и умирятся с тобою небо и земля»164. Поэтому наше доброе и справедливое в себе самом несет яд нашей нестойкости, гневливости и горячности, а ты по мне знаешь, что такой вспыльчивый, как я, возбуждает раздор, а терпеливый, как Варля и подобные ему, утишает распрю165. Мягкий язык переламывает кость166. «Злое слово и добрых делает злыми, а доброе и злых превращает в добрых» (преп. Макарий Великий)167. Не надо забывать, что и ты, и твои взбалмошные хозяева – члены одного тела Христа. Всем нам сказано: Будьте братолюбивы друг другу и с нежностью носите бремя друг друга!168. Это, конечно, требует постоянного самоотречения и терпения. Потому-то «путь Божий есть повседневный крест. Никто не входит на небо, живя прохладно. А из сего познается, что он под промыслом Божиим, когда Бог непрестанно посылает ему печали169. Тем и отличаются сыны Божии от прочих, что они живут в скорбях, а мир гордится роскошью и покоем170. Потому попускает Бог, чтобы святые Его искушаемы были всякою печалью, чтобы опытно изведали помощь Его и то, сколько промышляет о них Бог, потому что вследствие искушений приобретают мудрость» (Исаак Сирин)171. То угодно Богу, если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо172. «С радостью терпи то бесчестие, которое по Божьему усмотрению, а не по твоей воле постигнет тебя, и не смущайся и не питай ненависти к тому, кто бесчестит тебя» (Исаак Сирин)173. Будем помнить о великой награде, какую Бог обещал всем терпеливым: Как ты сохранил слово терпения Моего, то и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придет на всю вселенную, чтобы испытать живущих на земле (Откр.)174.

Так всего лучше бороться с «пакостниками плоти», каким Господь попускает всегда тревожить нас, чтобы через то побудить нас видеть свою немощь, постоянно вопиять ко Господу о помощи и защите, смиряться через скорби, приобретать через испытания духовной мудрости и накоплять терпение, каким только и можно спастись в наше время. Ты сама говоришь, что в прошлом году в это же самое время ополчились на тебя хозяева, а потом утихли. А как ни трудно было тебе зимой, зато сколько раз благодарила Господа за то, что у тебя было уединение и свой угол. Это ведь далеко не всем теперь доступное благодеяние. Но если терпеть нет сил, то поищи что-либо другое. Быть может, что-либо можно достать в деревне. Только редко бывает так, что все будет хорошо. Везде будут свои шипы и искушения, и Господь потому попускает их на нас, чтобы мы не забыли своего настоящего отечества и того действительного и радостного покоя, куда приходят через скорби и лишения. Не мне говорить тебе о том, как мы терпим всевозможные неудобства и лишения в дороге на пути, когда стремимся к какой-нибудь одушевляющей нас цели. Вспомни, сколько ты перенесла, будучи всегда в поездках. Часто эти скорби земного пути не окупаются радостями, ради которых мы их предпринимаем. Скорби же пути к небесному отечеству всегда сторицею окупаются еще здесь на земле духовными утешениями от Господа, а там, куда идем, в Невечернем Свете Его Царства ничто не будет забыто и будет отерта всякая слеза, ради Господа здесь на земле пролитая, непрестающим веселием блаженной вечной жизни. Всегда прошу Господа, чтобы при умножении скорбей твоих в сердце твоем утешения Его услаждали душу твою175.

Наша Матушка еще здорова, но с Ильина дня тоже тормошат ее служащих, и еще неизвестно, пустяки это или что-либо серьезное. Как везде, так и здесь, еще не научились жить тихо и скромно. Любят попеть за чарочкой, развязывают свои языки, забывая мудрое наставление псалмопевца: если хочешь видеть дни благи, удержи язык свой от зла176. Сами себе вредят языками, а через то и затрудняют Господа, Который хочет, чтобы все спаслись и в разум истины пришли177. Пока Господь хранит всех нас. Да хранит тебя Господь и поможет во всем.

4

День пророка Даниила и трех отроков,

<17.XII.1936? г. >

Молитвенно приветствую тебя, дорогая Таня, с великим праздником Христовым и Новым Годом. Да дарует тебе Господь по сердцу твоему и вся твоя прошения исполнит. Да обратит скорбь твою в светлую и спасительную радость; телесными болезнями и трудами да укрепит душевное твое здоровье и даст тебе Свой сладостный мир. Только неделя до праздника. Прошу Господа, чтобы дал Он нам свою милость, чтобы в мире и благополучии его встретить и провести. Как бы хотелось, чтобы ушли из души и темные тучи всяких тревог, и гнилые туманы неподобных настроений. Как хочется, чтобы душа, как чистое дитя, в простоте и незлобии подошла к Его яслям, как вифлеемские пастухи, чтобы все свои самые глубокие и заветные мысли подклонила к Нему, как свои души, мудрость и дары волхвы, чтобы все внутри пело, как славословили Его ангелы, чтобы благоукрасилось и прияло Его в себя сердце, как вертеп, каким не возгнушался Он – Творец, Царь мира, чтобы все внутри исполнилось Светом Его Истины, силы и любви, как от чудесной звезды, возвестившей всему миру, что Христос рождается, что воссияло Солнце правды. Нас везде остается малое стадо. Что мы без Него? Или кто или что может устрашить нас, если Он с нами, если пребываем в Его любви? «Бог и Ангелы, – говорит один святой отец, – радуются, когда мы в нуждах, а диавол и ангелы его – когда мы в покое»178. Не скудость страшна, а страшно, когда оскудевает любовь, когда исчезает смирение, когда остывает душа без молитвы, когда вихрь раздражения убивает кротость, когда меркнет свет веры, когда опускаются крылья души – надежда, когда эта земная жизнь с ее суетой, соблазнами и беззаконием вытесняет память о будущей, к какой всегда надо готовиться. Но Он Сам сказал: Не бойся, малое стадо179, не только Его ближайшим ученикам, но и [всем] ученикам, и всем верующим. Им сказано: Я с вами во вся дни до скончания века180. Не молю, чтобы взял их от мира, – просил Он некогда Отца, – но чтобы сохранил их от зла181. Это буди, буди и с тобой, и со всеми нами.

* * *

126

Печатаются по изданию: Письма владыки Германа. М, 2004. Послушница Акатовского монастыря Татьяна Харламова поехала за епископом Германом в Сибирь, в первую его ссылку. Впоследствии постоянно поддерживала с ним переписку и помогала обоим владыкам, Герману и Варлааму. Во время своего отпуска в 1936 году приезжала к епископу Герману в Сыктывкар. Скончалась, по-видимому, в 1970-х годах в Москве.

127

Творения иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина... Слова подвижнические. Сергиев Посад, 1911 (репр.: М., 1998). Слово 80. С. 395. Далее страницы указаны по этому изданию.

128

2Кор. 7:10.

129

1Фес. 5:5.

130

Слово 83. С. 399.

131

Об авве Пимене, 183 // Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. М., 1999. С. 421.

132

Об авве Данииле, 4 // Достопамятные сказания. С. 132.

133

«Ибо когда тело изнемогает в посте и смирении, тогда душа укрепляется молитвою» (Слово 22. С. 110).

134

См.: О чревобесии, 5, 41 // Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. Сергиев Посад, 1993 (репр.). С. 73.

135

2-е собеседование аввы Моисея, 17 «О неумеренном посте и бдении» // Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. С. 200.

136

Слово 41. С. 175.

137

1Кор. 11:31.

138

Слово 41. С. 175.

139

Слово 21. С. 89.

140

Лествица. 14.17, 5, 21.

141

Лествица. 14. 23.

142

Лествица. 25.16.

143

Полное собрание творений св. Иоанна Златоуста в двенадцати томах. М» 1992–2004 (репр. изд.). Т. 5. С. 656; Т. 11. С. 462.

144

Лествица. 7. 31.

145

Лествица. 7. 22.

146

Лествица. 25.16.

147

Добротолюбие. Т. 5. М., 1998 (репр.). С. 210, § 74.

148

Иеросхимонах Лука (Тарара), в прошлом насельник Ионина монастыря в Киеве, живший в одном доме с епископом Германом.

149

Монахиня Пелагея (Фокеева), осужденная по тому же делу, что и епископ Герман, келейница владыки и иеросхимонаха Луки.

150

Ср.: Лк. 18:27 (церк.-слав.).

151

Слово 79. С. 392.

152

Там же.

153

Слово 36. С. 156.

154

Слово 77. С. 384.

155

См. ответы 168, 169, 345 и др. // Преподобных отцов Варсануфия Великого и Иоанна руководство к духовной жизни. М., 1998 (репр.).

156

То есть самого владыки Германа

157

«Рима» – Питирим (Крылов, 1895–1937), архиепископ Велико-Устюжский с 1 января 1936 года. До назначения в Великий Устюг был временно управляющим Московской и Коломенской епархией. Расстрелян в 1937 году.

158

Священномученик Николай (Клементьев, 1875–1937), был архиепископом Велико-Устюжским с августа 1933 года, в 1936 году осужден на пять лет ссылки в Казахстан. В1937 году арестован и 31 декабря расстрелян. Ниже, возможно, епископ Герман пишет о нем, называя его митрополитом и сообщая полученное от кого-то ошибочное известие о его кончине.

159

По-видимому, фамилия начальника местной тюрьмы или НКВД.

160

2Кор. 12:7 (церк.-слав.).

161

Слово 35. С. 152–153.

162

Об авве Евагрии, 4 // Достопамятные сказания... С. 161.

163

О истинном христианстве // Творения иже во святых отца нашего Тихона Задонского. Т. 2. М., 1889 (репр.: М., 1994). С. 276.

164

Слово 2. С. 10.

165

Притч. 15:18.

166

Притч. 25:15.

167

Об авве Макарии Египетском, 38 // Достопамятные сказания... С. 299.

168

1Пет. 3:8; Гал. 6:2.

169

Преп. Исаак Сирин. Слово 35. С. 152–153.

170

Слово 36. С. 156.

171

Слово 37. С. 157.

172

1Пет. 2:19.

173

Слово 11. С. 51.

174

Откр. 3:10.

175

См.: Пс. 93:19 (русск.).

176

Пс. 33:13–14.

177

См.: Иез. 33:11; 1Тим. 2:4 (церк.-слав.).

178

Преп. Исаак Сирин. Слово 77. С. 384.

179

Лк. 12:32.

180

Мф. 28:20.

181

Ин. 17:15.

Письма игумении Олимпиады послушнице Евдокии, находящейся в лагере182

1

Милая и дорогая Дуня! Тебе кланяется и шлет молитвенный привет бабушка Вера, она все еще жива и молится за тебя, она тебе завидует – ты счастливая! – и скучать и унывать тебе не велит, а лучше радуйся и утешайся мыслью, что мзда твоя многа на небесах183 и за краткие здесь скорби будешь вечно радоваться в Царстве Небесном. Какое же это счастие, какая радость! Так потерпи же благодушно немного, десять лет и не увидишь как пройдут, сто лет проживешь и то конец будет, а там уж вечно и вечное блаженство! Еще она тебя просит: трудись с усердием, работай не за страх, а за совесть, как ты работала и раньше, и смотри на свои труды как на святое послушание, ведь без воли Божией ничего не бывает с верующими, и ни на кого не обижайся, так Богу угодно. Здоровье свое береги, зачем так скорбишь об крестной184? Она, слава Богу, здорова и привет [шлет] и все так же тебя всегда помнит. Вскоре после тебя она вместе с Васей185 ходила к доктору на дом, он ими занялся хорошо, прослушал обоих, но опасного ничего не нашел и в больницу никого не положил186. И пока она себя чувствует хорошо, успокойся и береги здоровье, без него плохо. Крепко тебя целую. Б[ожие] тебе б[лагословение]. Любящая тебя. Тебя очень жалеют в столовой.

2

Милость Божия буди с тобой, дорогая, родная внучка Дунюшка! Шлю тебе сердечный привет и желаю тебе здоровья и мира душевного, благодушного терпения в несении креста своего. Не несчастие закинуло тебя в такую даль, а любовь Божия! Ты ведь всегда стремилась ко спасению души своей, а теперь вот и пришло время благоприятно и день спасения187, Господь смотрит на твой подвиг и готовит тебе венцы, здесь поскорбишь мало, а там возрадуешься много! Так не унывай, дорогая! Время быстро летит, если угодно будет Богу, то увидимся и здесь, а лучше бы нам в вечности не разлучаться. Ведь там наше отечество и дом, а здесь мы странники и пришельцы, не имеем пребывающего града, но грядущего взыскуем188, идеже всех веселящихся жилище189.

Спасибо тебе большое за память. 17-го была у меня только одна твоя крестная, да Верочка Искрен(?), да вот ты с нами, а мы про тебя и говорим! Да, милая Дуня, для души нет пространства, и сердце сердцу весть подает, особенно когда кто кого вспоминает пред Богом! В[ера] Д[митриевна], крестная, Васюша и все тебя помнящие шлют тебе привет. Погода у нас в октябре такая, как и нужно, а в сентябре с Воздвиженья выпал снег, метель, вьюга, мороз, и так было до Покрова, даже на санях ездили день или два! А у вас какая погода? Наверно, ваши морозы пришли к нам. Ну, прости, милая внучка, будь здорова, не скучай, пиши нам, где будешь. Аксюша близ Новосибирска работает. Остаюсь любящая тебя.

3

Милая Дуня! Не скорби и не сокрушайся о своей участи, что ты так далеко ото всех – зато Господь близ тебя. Теперешнее наше житие и есть купля, самая выгодная, кто хочет купить Царство Небесное. Приводи себе на память: «за узы темничные Царство Небесное, а за осуждение со злодеями». Житие с Ангелами на небесах – так вот что ждет тебя! Какое счастие и вечная радость!

Заходила ко мне на днях твоя мама. Она здорова и все слава Богу, приехала она хоронить Таниного отца дядю Василия. Еще я тебе, кажется, не писала: была у меня твоя Маня и очень конфузилась, насилу я ее посадила. Говорит, очень стыдно! По внешности мало она изменилась, все такая же, но видно, очень любит своего мужа. Только и говорила о нем, что очень хорош! Ну слава Богу, если чувствует себя счастливой. Я тебе послала письмо, напиши, в креснином получила < ...> 190

4

Милость Божия буди с тобой, милая и дорогая внучка! Шлю тебе молитвенный привет и желаю здоровья и спокойствия душевного. Крепко тебя целую и благодарю за память. Письмо твое получила, очень рада, но опять скажу тебе: не скучай, не унывай, а радуйся, ибо мзда твоя многа на небесах. Я тебе не свои слабые утешения предлагаю, а это говорит слово Божие, неложное обетование. Хотя ты и считаешь себя недостойной (так и считай всегда), но не по достоинству нашему, а по милосердию Своему Господь милует нас, и поверь, что если здесь ради Него мы лишились отрады свидания, то там уже вечно будем неразлучно. Помни, что сказал Сладчайший наш Господь И[исус] Х[ристос] : В дому Отца Моего обители многи есть191. Так и будем надеяться, что и нам грешным даст Господь хотя последний уголочек, но в Своих обителях.

Все тебе шлют привет, В[ера] Д[митриевна] с семьей и Саша барцевская. Сейчас она у меня сидит и просит передать от нее привет. Она схоронила Олечку, а завтра девять дней и папе ее. Все понемножку уходим домой! Божие тебе благословение. Храни тебя Бог. Любящая тебя.

5

Милая и дорогая моя внучка Дуня! Крепко тебя целую и шлю молитвенный привет и Б[ожие] б[лагословение], желаю тебе быть здоровой и духом покойной. Да утешит тебя Господь и даст силу и терпение нести свой крест... Помни, милая внучка, и не забывай просьбы старой бабушки, хотя меня и не будет в живых, но всегда помни слова эти: что только скорбями подобает нам войти в Царство Небесное192, а потому да не унываем, а паче радуемся среди самых скорбей. Все пройдет на этом свете, и плохое и хорошее, и радостное и скорбное, все не вечно и все не прочно, а вот уж там на будущем ждет тебя радость бесконечная, блаженство вечное, только не ропщи, не вини никого, не сердись ни на кого, а за все благодари Бога. Ведь не фавор, а Голгофа ведет к вечному блаженству. Да поможет тебе Господь во всех трудах и испытаниях. Будь неразлучна с Ним, не забывай Его, а Он всегда с тобою.

Милая внучка, большое тебе спасибо за твою память, письмо твое получила как раз накануне своих именин и была ему очень рада, как бы с тобой повидалась, но прости, что долго не могла тебе ответить. Я вскоре после именин заболела очень, думала, да и все так думали, что умру, целый месяц лежала, не вставала, но теперь за молитвы родных стала поправляться и вставать и ходить по избе. Видно, еще не готова, и Господь не взял, а хотелось бы домой, но видно, еще не пришел час воли Божией. За все слава Богу! Мне жить тоже хорошо, ни на что не могу обижаться <...>193 главное Бог будет помогать тебе, трудись с памятью о Б[оге]. Не скучай о нас, мы духом всегда с тобой. Если не увидимся здесь, будем надеяться, что на том свете Г[осподь] не разлучит нас. Может быть, мы будем завидовать тебе и нам там не быть, где будешь ты. Ну прости меня Б[ога] ради, дорогая моя. Пиши, как живешь, как здоровье, что делаешь. Б[ожие] тебе б[лагословение]. Храни тебя Г[осподь] и М[атерь] Б[ожия]. Любящая тебя твоя бабушка В[ера].

6

<1941 г. 194>

Благодать и милость тебе от Господа, дорогая моя, милая внучка Дунюшка! Шлю тебе сердечный привет и крепко целую и желаю здоровья и спокойствия душевного, благодушного терпения, надежды и упования, которые не посрамят! Дорогая Дуня, спасибо тебе за память. Оба письма твои получила, взаимно и тебя поздравляю с прошедшим праздником и Н[овым] Г[одом], желаю тебе на новолетие доброго здоровья и новых сил духа и терпения в несении креста твоего. Возверзи печалъ свою на Господа195, и Он все устроит во благо душе твоей. Неси свой крест до конца, и когда будет нужно и душе твоей полезно, то Сам Господь снимет тебя с него. Ты умница, правильно рассуждаешь, что твои хлопоты не помогут, и без них Господь силен дать тебе, что тебе полезно. Так потерпи, дорогая моя, утешая себя той радостию, которая ждет тебя на будущем и которую никто не в силах взять от тебя.

Милая Дуня, недавно мама твоя была у меня в самое Рождество, и я хотя с большим трудом, но была в храме, вместе приобщились Св[ятых] Т[аин], и от обедни она и пришла ко мне, попили чайку, про тебя вспомнили. Она все хлопочет о тебе, и даже твой брат сам куда-то обращался, и надеются, что увидятся с тобой. Милая Дуня, вот опять скоро Великий пост, 19 февраля Чистый понедельник, а 7 апреля по старому стилю Пасха. Скоро день твоего Ангела будет, поздравляю тебя с наступающим, и очень скорбим, что не можем послать тебе посылочку, ниоткуда не принимают. В [ера] Дмитриевна] тоже шлет тебе привет, она работает в больнице, мама ее в колхозе трудится много уборщицей, ко мне она хорошо относится, обижаться не на что. Маня выросла большая, выше мамы, и кончает на фельдшера. Коля196 тоже большой, учится хорошо в 6-м классе. Все знакомые шлют тебе привет. Божие тебе благословение, будь здорова и Богом хранима. Пиши, не забывай. Я пока жива. Любящая тебя твоя бабушка.

7

<1941 г. >

Милость Божия буди с тобой, дорогая и милая внучка Дуня! Крепко тебя целую и поздравляю со днем твоего Ангела и желаю тебе провести сей день в радости духовной и размышлении, какая будет тебе радость, когда ты увидишь свою небесную покровительницу преподобную Евдокию, которой ты подражаешь и жизнию. Теперь она радуется, глядя на тебя и твой подвиг. Молись ей, не забывай, проси ее помощи, когда бывает трудно. Все пройдет, моя дорогая, в этой жизни, все не вечно, так и унывать не будем. Все увидимся, если не здесь, то там в вечности! Вот дедушка Павел ваш ушел уже домой и Пармений Турыг[ин?]. Оба работали вместе и померли почти вместе. Счастливые какие, с подвига взял Господь!

Мы очень рады, что стали принимать посылки, и ты, может быть, получишь к своему дню. Как было бы хорошо! Вот наступил уже и пост, время идет быстро, к смерти все ближе! Получила ли ты мое письмо, где я тебе писала, что Пасха будет 7/20 апреля? И что ты работаешь теперь? Какая у вас погода? А у нас очень снежно, но не очень холодно, не как прошлый год. Мое здоровье все так же, ноги не слушаются и ломить стало очень, иногда и руки ломит, все ревматизм дает себя знать, а экзема на теле прошла. А нога уж неизлечима, как врач сказал. Ну на все воля Божия, за все слава Богу! В[ера] Д[митриевна] шлет тебе большой привет и поздравляет с Ангелом. Спасибо ей, много ей хлопот с моей ногой! Прости, милая Дуня, Божие тебе благословение. Будь здорова и Богом хранима. Остаюсь всегда помнящая и любящая тебя бабушка.

8

Дорогая, родная внучка Дунечка! Шлю тебе сердечный привет и желаю тебе здоровья и помощи Божией в твоих трудах и работе, а главное, да поможет тебе Господь с терпением и покорностию воле Божией нести крест свой! Больше всего бойся ропоту, и в душе, и на устах, не допускай ни единого слова! А за все и всегда благодари и говори: слава Богу за все! Не думай, что люди кто-то виноват в твоих скорбях, нет! Люди только орудие в руках Божиих, и без воли Господа, без Его попущения никто и ничего нам сделать не может, а что Бог попускает, то нам все на пользу! Как ни немощна наша плоть, но Бог силен укрепить ее и сделать сильной, если мы Его будем просить об этом. Углубись хорошенько и поразмысли: что если люди за приобретение и земного богатства едут в дальние незнакомые страны, разлучаясь с своими близкими, и это только для временного благополучия, терпят всякие лишения и скорби? А ты за свои десять лет получишь вечное блаженство, радость, жизнь с ангелами и святыми! Вспомни, Кто говорит нам: Блаженны изгнанный правды ради, яко тех есть Царство Небесное197. Какая же радость это! Если обещано, то и получим! Не за преступления какие скитаешься ты на чужбине, ты не украла ничего, не убивала никого, а только в церковь ходила, да в Бога верила, и блаженна ты, дорогая, что за это страдаешь! Не унывай же, не рвись со креста, а скажи, да будет воля Божия! Радуйся и веселися! Духом ты всегда с родными, и они с тобою! Если не здесь, то в будущем все увидимся с тобою, и тогда уж разлуки не будет! Так потерпи.

Спасибо за письмо, пиши чаще, как можно. В[ера] Д[митриевна] шлет тебе привет. Коля выбыл из боя и учится в Свердловске в военном училище. Я пока брожу, хотя нога сильно разболелась. Ну за все слава Богу! Крепко целую и поручаю тебя Господу. Будь здорова и хранима Богом. Надейся на Него. Любящая тебя твоя бабушка.

9

<1944 г.198>

Милая и дорогая внучка Дуня! Крепко тебя целую, шлю сердечный привет и Божие благословение и от Матушки нашей Скоропослушницы. Утешение и радость моя! Я теперь как бы в Акатове с Ней себя чувствую и даже не верится в это счастье! Это чудо милости Божией!

Милая Д[уня], как мы с В[ерой] Д[митриевной] были рады, получили твое письмо. Пиши чаще, как можешь. Мы очень рады, Бог даст, и увидимся. Не унывай, что сидишь недвижимо, все в руках Божиих, на все Его святая воля. Значит, так надо, так тебе полезней, не ропщи только, потерпи, за все и всегда благодари Бога, и на душе будет легче, и Господь не оставит. Ты не одна, не думай этого, с тобою Господь и святые Ангелы, думай о них, беседуй умом с Ними, и на душе будет весело! А когда придет час воли Божией, то и минуты одной не задержишься! А теперь все равно не проедешь к нам и не увидимся, так потерпи на своем месте, не рвись со креста, Бог Сам тебя снимет!

Зою отпустили, поехала далеко за Сибирь в совхоз, Анфису тоже отпустили, она уехала в Ташкент, а Настя, сестра Валентины, очень бедствует, нет квартиры, нет пайка. Маня твоя выглядит хорошо, красивая, нарядная, и мальчик хорошенький, ну а на здоровье жалуется. Свекровь ее в Новом померла, дом свой ей отказала. Она его продала, теперь она и не бывает у нас, про маму говорила, что плоха стала. Живет у Матреши в Москве, и Рита с ними, много им скорби с ней! В деревне бывает мало, невестка бедовая. Танина мама еще жива, Таня работает. Время не видать как идет. Вот уже семь лет прошло, как я здесь. На сколько пережила Екатерину. Как ни хвораю, а все еще живу, брожу, вас дожидаюсь, должно быть! Да, на все воля Божия, только бы Господь не оставил, а то все можно пережить с помощью Божией! Маню В[еры] Д[митриевны] ты и не узнаешь, какая выросла видная, красивая барышня! Работает хорошо, все ее хвалят, неглупая. Коля тоже красивый, рослый. Жив ли, Бог весть. Жаль его, хороший мальчик! Ну, дорогая внучка, много я тебе написала, ответь, как получишь, еще напишу. Спасибо тебе за память 25-го. Елена Алекс, собирается ко мне на этот день. Храни и помоги тебе Бог! Любящая тебя твоя бабушка.

10

<1944 г. >

Христос Воскресе!

Дорогая, родная внучка Дуня! Заочно с тобой христосоваюсь и поздравляю тебя с Величайшим радостным праздником Светлого Христова Воскресения! Сердечно тебе желая как встретить, так и проводить все святые дни Пасхи в радости духовной, в добром здоровье, в мире и благополучии, чтобы сей светозарный праздник ничем не омрачался в твоей жизни, и благодать из Гроба Жизнодавца да подкрепит твои силы душевные и телесные в несении креста твоего. Утешай себя в уме пением: «вчера спогребохся Тебе, [Христе,] совостаю днесь»199! И восстанем, не на короткую здешнюю радость, но на вечное блаженство, емуже не будет конца!

В[ера] Д[митриевна] и Коля шлют тебе праздничный привет. Коля мне часто пишет такие хорошие умные письма и всем шлет поклоны, про всех спрашивает. Милая Д[уня], у меня была твоя Маня, заходила на минутку, говорила, что брат твой очень старается за тебя и надеется, что успеет, дай- то Бог! А ты проси Господа, да будет воля Его. Мы не знаем, что для нас лучше и полезней, а все принимай как от руки Божией, поручи себя всю Господу и жди спокойно Его святой воли. Все придет в свое время, когда будет нужно.

Что-то долго, милая внучка, нет от тебя весточки, не болеешь ли ты? Получила ли ты мое письмо к твоим именинам? Так хочется повидать тебя. Много есть о чем поговорить. Мама твоя у Мани больше находится, тоже тебя все дожидается. Ну, будем надеяться на милость Божию! Пока наши все живы и здоровы, и я еще брожу помаленьку, хотя и через силу. За все слава Богу! Божие тебе благословение и от Радости нашей Скоропослушницы. Будь здорова и Богом хранима. Пиши, не забывай любящую тебя бабушку, всегда тебя помнящую и любящую.

11

<Конец 1944 г. >

Мир тебе и Божие благословение, дорогая, родная моя внучка, милая Дуня! Молитвенно тебя приветствую с наступающим Великим и радостным праздником Р[ождества] Х[ристова] и с Н[овым] Г[одом] и желаю тебе как встретить, так и проводить все дни праздников и весь грядущий год в полной духовной радости, в добром здоровье и милости Божией. Дай Господи, чтобы все беды и горести канули в вечность и чтобы небосклон новолетия не омрачался и был чист и ясен в твоей многострадальной жизни! Господь, обновляющий времена и лета, да обновит и твои силы духовные и телесные для безропотного несения креста твоего. Благодари за все Господа и не теряй ропотом той награды, которая ждет тебя в вечности, и Царство Небесное, и житие со Ангелами. Что же может быть выше и блаженнее этого? Раз Господь обещал, значит, даст непременно. Верь и жди с терпением, а ропот все погубит, бойся его, как огня, и не допускай его, а всегда говори: «Слава Богу за все!»

Дорогая внучка, сердечно тебя благодарю, родная, за утешение письмом, и лепту еще прислала! Тебе бы надо посылать, родная, а ты нам шлешь! Спаси тебя Господи! Но прости меня, долго тебе не писала, все сил нет, нога очень разболелась и другая плохо ходит. Посмотрела бы ты, как я теперь хожу! Ползаю вернее, в три погибели согнулась! Вот какая твоя бабушка старая стала! И крестная твоя постарела. Наверно, она тебе давно написала, как получили деньги? Тебе шлют привет В[ера] Д[митриевна], Матр[ена] Ник., Маня, Мар. Ник., Коля. Он часто мне пишет такие умные, хорошие письма, не пьет, не курит. Слава Богу, пополнел, возмужал, но все скучает, всех помнит.

Праздник наш прошел хорошо. М[атерь] Б[ожию] носили в церковь, служба была хорошая, много причастников было. Приходили Марфуша, Нюша, Маша, живописец Саша, вообще всех гостей у М[атери] Б[ожией] было 16 человек. Попили чайку с картофельными пирогами, попели псальмы, поплакали. Так хорошо было, радостно, что Она, милосердная, и у нас! С нами! Да, это чудо великое! За чаем читали твое письмо, как бы ты сама была с нами! Может, и дождемся, увидимся? Анфиса тоже скучает, но пропуска не дают на родину. Зоя давно не пишет. Как уехала за Сибирь, так ни мне, ни Тане не пишет. Жива ли? Дуня в Кузьминке живет, Васюна в Клину у отца, Аксюша отпущена, но живет на месте, тоже не дают пропуска. Потерпи и ты, милая, пока идет война, все равно не проедешь, разве брат твой только поможет, пошлет вызов, он может. Павлуша тебе шлет привет. Она все в Бежецке. Пиши нам чаще, милая Д[уня], рады будем твоей весточке, хоть письменно поговорим, и то слава Богу. На праздниках напишу еще, как встретим праздник и кто придет, все напишу. Целую тебя крепко и поручаю Господу. Божие тебе благословение и от М[атери] Б[ожией] Скоропослушницы. Будь здорова и Богом хранима. Не скорби, не унывай, а на Бога уповай, и все хорошо будет! Остаюсь всегда молитвенно помнящая тебя и любящая бабушка. Жди письма.

12

<1945 г.200>

Милость Божия да будет с тобой, дорогая, родная моя внучка Дуня! Шлю тебе молитвенный привет и Божие благословение и от М[атери] Б[ожией] Скоропослушницы. Поздравляю тебя, дорогая моя, со днем твоего Ангела и желаю тебе провести сей священный для тебя день в полной духовной радости, в добром здоровье и мире душевном, забывая все горькое и мысля только о Сладчайшем и тех благах, которые ждут тебя в жизни вечной! Что обещано Господом, будь уверена, получишь! Только терпи все благодушно, безропотно с благодарением Господу, все строящему к нашей пользе душевной. Поздравляю еще с В[еликим] постом и желаю провести его душеполезно и в радости о Господе дождаться и встретить светлый праздник В[оскресения] Х[ристова], который будет в этом году 23 апреля, то есть в самый Георгиев день!

Очень ты нас порадовала письмом брата. Дай-то Бог, чтобы было так, как он пишет. Если есть на то воля Божия, то для Г[оспода] все возможно, будем ждать и надеяться! В[ера] Д[митриевна] со своей семьей также поздравляет тебя со днем Ангела и желает всего хорошего. Коля тоже шлет тебе привет. Он такие хорошие письма мне пишет и помнит всех и привет всем шлет. Дай Бог, чтобы он остался и в дальнейшем таким хорошим нравственным мальчиком. Еще тебе привет от Павлуши, Марфуши, Нюши, Паши, Еленушки. Все они нас навещают и о тебе спрашивают. Только Павлуша далеко в Бежецке, это в письме о тебе спрашивает. Анфиса тоже пишет, все тебя помнят. Анфиса хорошо устроилась уборщицей в церкви и просфоры печет. Хозяйка хорошая, одинокая, есть коровка, сад хороший, все фрукты, но скучает очень и хочется повидаться, но надо ждать конца войны. Мы пока все живы и здоровы, и я брожу помаленьку, еще жива, видно, тебя дожидаюсь! Пора тебе домой, все о тебе соскучились, погостила и будет. Все назад едут, пора и тебе, будем ждать! Да! Живем каким-то чудом! Как много чудес у Господа и как мы счастливы, что веруем в Него! Поручаю тебя Господу, да будет над тобой Его святая воля! Будь здорова, родная, пиши, не забывай любящую тебя твою бабушку.

13

<1945 г. >

Воистину Христос Воскресе!

Дорогая, родная внучка Дунечка! Спасибо большое за память, взаимно и тебя поздравляю со светлыми праздниками. Воскресший Спаситель, рекший женам-мироносицам «радуйтеся», да дарует и твоей душе радость и мир Свой, какого не знает мир, и да успокоится твое сердце ото всего, что мешает тебе с душевной теплотою больше пребывать умом и мыслями на Небе, во свете Солнца правды, чем быть среди сумрака всяких забот и тревог мимотекущей земной жизни! Благодать из Гроба Жизнодавца да исцелит все твои немощи и болезни и укрепит твои силы нести крест свой до конца!

Как мы были рады, милая внучка, твоему письму, а то думали, что уже не жива! Ну слава Богу, немного тебе остается, Бог даст, и увидимся! Ну а если я и не дождусь тебя, так на будущем привел бы Бог повидаться и быть всем вместе. Не будем загадывать и много думать о будущем, а пусть будет как Богу угодно!

Милая Д[уня], В[ера] Дим[итриевна], Маня, Коля, Мария Никол., Евд. Сем., Дуня Г., все шлют тебе праздничный привет и тоже были очень рады твоей весточке. Нат. Иван, стала очень плохая, всю зиму хворала и теперь едва ходит, я ее не вижу с первого дня Пасхи, у меня все разговлялись и она тоже. У Нади мальчик жив, из больницы вышел, но все хворает, а Надя сама все хворает, да еще такой испуг был. А.Р. тоже плохая стала. 2 марта с[его] г[ода] померла наша м[ать] Аглаида, ну а другие еще все живы, бродим помаленьку! 0[тец] Арсений все тебя вспоминает, как ты плакала, собирается с тобой вместе ехать! Да! Хорошо бы вас повидать! Аксюша все не приехала, Зоя, по-видимому, на старую квартеру попала или померла, давно не пишет. Я еще жива, брожу чуть-чуть, живу за послушание, никто умирать не велит. Божие тебе благословение, и от М[атери] Б[ожией] Скоропослушницы. Будь здорова и Богом хранима. Пиши, родная, если можно. Мама твоя не была, и про Маню не знаю ничего. Крепко тебя целую. Любящая тебя бабушка.

14

< 1946г. ?>

Милость Божия буди с тобой, дорогая, родная внучка Дуня! Шлю тебе сердечный привет и Божие благословение и от М[атери] Б[ожией] Скоропослушницы. Поздравляю тебя с наступающим праздником Р[ождества] Х[ристова] и с Н[овым] Г[одом], желаю тебе, моя дорогая, как встретить, так и проводить все дни праздника и все новое лето благости Господней в добром здоровье, в радости духовной и благополучии, получить всего тобою желаемого, а главное, спасения душевного. Наконец-то получила я твое письмо в самый день праздника нашего, чему была очень рада, так как с Пасхи не получала от тебя писем и думала, что ты и не жива! Потому и тебе не писала. На праздник приходили Марфуша и Нюша, тебе привет, собирались-то и много, да погода и холод, а главное, из-за хлеба не пришли: у нас плохо с хлебом, по карточкам не дают, а купить очень дорого, не по средствам. Так и сидим на одной картошке и за все благодарим Бога. Что делать, надо все переживать. Слава Богу, что картошку Бог уродил!

Здоровье мое пока слава Богу, терпимо, не хуже. Может, и дождусь тебя, если будет Богу угодно! Зоя вот приехала, в Москве, но я ее еще не видала, все хлопочет с пропиской, да очень трудно. Не знаю, где устроится она. Привет тебе от В[еры] Д[митриевны] и М.Н. и еще от Коли – был в отпуску, приезжал, такой бравый, красивый, уже офицер, командует ротой. На свое жалованье купил матери с бабушкой два пуда ржи, не пьет, не курит, все такой же славный, ласковый, хороший, как и был! Поехал к Мане в Вязьму, нашел, что она живет хорошо, и муж ее Коле понравился, тоже офицер. Живут хорошо, и слава Богу! Тебе еще привет от Павлуши, она спрашивает о тебе. Пока у нас все живы и здоровы, только Аглаида да Агния померли. Аксюша приехала уже давно, живет дома с мамой и сестрой. Вот, все тебе написала. Пиши и ты, не забывай любящую тебя бабушку. Будь здорова и Богом хранима. Целую крепко.

15

<1947 г.?>

Христос Воскресе!

Дорогая, родная внучка Дунюшка! Заочно с тобой христосоваюсь и поздравляю тебя с Великим и радостным праздником С[ветлого] Х[ристова] В[оскресения], сердечно тебе желая от Воскресшего Господа мира, радости, здоровья, благополучия и всего потребного для жизни и благочестия. В[ера] Д[митриевна] также кланяется тебе и поздравляет с праздником, а также Матр[ена] Ник. и Мария Никол., Коля и Маня и Наденька.

Милая Дуня, письмо твое наконец-то получила, очень была рада, спасибо. Будем и надеяться, что скоро увидимся, если будем живы и Богу будет угодно. Верю, как тебе хочется в наши края, и мы соскучились по тебе, ну будем надеяться на Господа и с терпеньем ждать, что об нас речет Господь Бог. На шестой неделе померла м[ать] Анфия. Еще одна ушла домой! А я все живу! Нога моя лучше, М[атерь] Б[ожия] творит чудеса! 0[тец] Арсений тоже считает денечки. У вас с ним один почт[овый] ящик. Может, дорогой и встретитесь? Божие тебе благословение и от М[атери] Б[ожией] Скоропослушницы. Будь здорова и Богом хранима. Пиши, не забывай. Любящая тебя. У нас еще померла Марфуша беженка. Ты ее помнишь?

16

<1947 г.?>

Милость Божия буди с тобой, дорогая, родная внучка Дуня! Шлю тебе молитвенное приветствие с праздником нашего хозяина Александра Невского и желаю тебе провести его в добром здоровье и радости духовной. Дай Бог на будущий год этот праздник праздновать тебе среди родных, в родных краях! Прости, что долго не могла поблагодарить тебя за память. Письмо твое я получила накануне своего дня, очень была рада и твой привет тоже передала по назначению. Ожидаем лично тебя приветствовать. Слушаюсь и я тебя, все еще живу, тебя дожидаюсь, исполняю твое послушание! И потому много тебе писать не буду, а надеюсь беседовать усты ко устам201, как говорит Апостол. Хотя и не могу похвастаться здоровьем, но все же еще терпимо, брожу, не лежу! И за это слава Богу! Вот только слух все делается хуже, совсем глухая стала! Ну что ж делать, на все воля Божия! За все слава Богу! Привет тебе от В[еры] Д[митриевны] и М.Н. Маня у нас гостила с сыном два месяца, очень хорошенький мальчик Олег, Коля тоже был на отпуске, бравый офицер, и заочно учится в университете, зря время не проводит, у нас пока все живы, только есть тяжело больные, м[ать] Дария очень больна – обварилась кипятком, и печень болит, и сердце слабо, и м[ать] Афанасия, что живет с Машей, тоже очень больна, ее все рвет и тошнит, возможно, и рак. Тебе желаю здоровья и скорого свидания, благополучного пути. Как поедешь, напиши нам, будем ждать. Поручаю тебя Господу! Божие тебе благословение и от М[атери] Б[ожией] Всеблагой Скоропослушницы. Желаю тебе вскоре с Ней повидаться. Целую крепко. Остаюсь всегда молитвенно помнящая и любящая тебя бабушка. М[ать] Анатолия тоже тебе послала письмо. Еще очень больна Поликсиния, что живет с Вирсавией на Понихе. У ней рак желудка, хлеба не может есть и ничего твердого.

* * *

182

Оригиналы писем предоставлены для публикации протоиереем Валерием Ильиным.

183

Мф. 5:12.

184

Монахиня Анатолия, наставница послушницы Евдокии.

185

Васса Громова.

186

Так иносказательно говорится о вызове монахинь Анатолии и Вассы в НКВД.

187

2Кор. 6:2.

188

Евр. 13:14.

189

Из стихиры чина погребения.

190

Конец письма утрачен. Очевидно, игумения Олимпиада спрашивала, получила ли Евдокия что-то вложенное в письмо «крестной», то есть монахини Анатолии.

191

Ин. 14:2.

192

Деян. 14:22.

193

Часть письма утрачена.

194

Датируется, как и письма 7,12, по указанному дню Пасхи. Остальные письма датированы по косвенным данным и содержанию.

195

Пс. 54:23.

196

Мария и Николай – дети В.Д. Боличевой.

197

Мф. 5:10.

198

Датируется по первому упоминанию о присутствии иконы Божией Матери Скоропослушницы в келье игумении Олимпиады (принесена 12 марта 1944 года).

199

Из тропаря третьей песни Пасхального канона.

200

Датируется по указанному в письме дню Пасхи.

Стихи игумении Олимпиады

Стихи переписаны самой игуменией Олимпиадой в тетрадь, которая, как и некоторые принадлежавшие матушке фотографии, хранилась у монахини Евфимии, вместе с письмами игумении к ней. После кончины монахини Евфимии эти реликвии перешли к протоиерею Валерию Ильину.

Песнь о северной ссылки202

Путешествие от Москвы до Усть-Цильмы 1930 год Июля 12 [старого стиля]

Девять месяцев в больнице

Провела я хорошо

И в Бутырскую темницу

Перселилась203 на житье!

Не успела и привыкнуть

К новому свому житью,

Как внезапно услыхала,

Чтоб с вещами собралась.

«На свободу!», «На свободу!» –

Слышу возгласы кругом.

Собралася... и с конвоем

Отправляюсь из тюрьмы.

Но куда ведут? Не знаю,

На свободу не похоже.

Кругом множество народу,

Всех куда-то отправляют,

Одних гонят еще дальше,

А другим велят остаться.

Мне сказали: «Подождите», –

И я села в стороне.

Вижу, партия сгрудилась,

Началася перекличка,

Всех куда-то отправляют,

Слышу и свою фамилью,

Подхожу: «Куда же ехать?

И надолго ль высылают?»

Ничего не отвечают,

Говорят: «На месте скажут».

Подкатил тут «черный ворон»

И забрал, как сельдей в бочку.

Жара, давка, темнота!

Довезли нас до вокзала,

Оказалось, Ярославский.

Направляют нас в Архангельск,

Это стало уж всем ясно!

Посадили нас в вагоны,

Я едва тащила ноги,

И спасибо конвоирам,

Дали мне лежать в дороге.

Третьи сутки на исходе,

И в Архангельск мы прибыли,

Перекличку совершили,

Но на волю не пустили!

Первезли нас через Двину

И погнали в г.п.у.

Там все полно! – нас не нужно,

И в тюрьму нас не пустили.

Разместились во дворе,

Посидели, полежали,

И опять сказали «стройся»,

И обратно нас погнали

К той же пристани на Двину.

Снова всех нас погрузили

В темноту и духоту.

Но куда везут, не знаем.

Каждый сам догадки строит,

Только видим, не далёко,

Скоро к берегу пристали,

И нас скоро всех погнали

По аллеям: словно дачи,

Кругом домики стоят.

Но шагаем мы все дальше.

Силы падают опять!

Наконец во двор куда-то,

За забор нас привели.

Комендант навстречу вышел,

Стал по списку принимать.

Все с вещами подходили,

Чтобы вещи проверять.

Нас не много было женщин,

В клубе дали нам ночлег.

Мы измучились ужасно,

Ведь уж это был рассвет!

Спать легли, а сердце ноет.

Где мы? Что такое здесь?

Оказалося... концлагерь,

Лесобиржа – Усевслон204!

Сердце у всех защемило

И пропал последний сон!

День мы целый отдыхали,

А потом пошло все то ж.

Снова всех нас перписали

И послали в карантин.

На чердак нас всех загнали,

Среди стружек и досок,

Но спокойно мы там спали,

Не кусал нас там никто!

Но не долго продолжалось

Наше славное житье!

Первели нас по баракам,

В тесноту и духоту,

И шпана противным матом

Кроет всех и день и ночь.

Теснота, пахучий запах,

Вши уж сыплются со всех,

Силы нет! Дышать уж нечем,

От воды ли, от жары ли

Дизентерия у всех.

Все слабеют и худеют,

А работать надо всем.

Лишь забудешься немного,

А тебя уж будят............

То на кухню, то на.......

То на прачечну зовут.

Доктора освобожденья

Лишь одним больным дают,

А на старость не взирают,

Все равно везде иди!

Море слез там проливалось,

Сколько горя было там!

Мать о дочери рыдала,

Дочь скорбела об отце,

Вся семья была в разброде

И не знали, кто и где?!

Так прошел уж целый месяц.

Все мы жили как в аду.

Только теплилась надежда,

Что мы временно ведь здесь.

Наконец нам объявили,

Чтоб сбирались на этап:

Нас в Архангельск отправляют,

Чтоб на волю отпустить.

Долго, долго мы сидели,

Дожидаясь парохода.

Т ут нас хлебом наделили,

Не в подъем буханки дали.

«Но Архангельск не далёко?» –

Мы друг другу тут сказали.

Так зачем же столько хлеба?

Ничего-то мы не знали!

Приезжаем мы в Архангельск,

И опять нас всех погнали,

Но больные Усевслона

Все от партии отстали.

Силы нет идти нисколько,

Конвоиры нас ругают,

Все уж вещи мои взяли

И за нами их несли.

На панель ложилась трижды,

Сил нет, ноги не шагают.

К счастью, встретился начальник

И лошадку дать велел.

Снова нас в тюрьму не взяли,

Разместили во дворе нас,

Под открытым ясным небом,

И живем мы все надеждой,

Что вот-вот нас всех отпустят.

День проходит, два проходит,

Наконец уже пять суток.

День нас солнце страшно жарит,

Ночь холодная, морозит!

На земле мы все валялись,

Ночью все в росе купались.

Хлеба здесь нам не давали,

Вот буханки пригодились!

Тут-то поняли мы всё!

И глаза наши открылись,

Не свобода здесь нас ждет!

* * *

В день Успения Пречистой

Объявили нам поход,

Что назавтра рано утром

Повезет нас пароход.

На Печору, тут узнали,

Нам дорога надлежит.

Сердце у многих защемило.

Как проехать дальний путь?

Но себя мы утешали,

Проживем уж как-нибудь!

В сердце теплилась надежда,

Не оставит Бог Своих!

И далекая чужбина

Будет родиной второй.

Бог везде, а с Ним и радость,

Был бы Он в душе твоей,

Не оставит Он пришельца

В чужой дальней стороне.

Так с надеждою на Бога

И отправились мы в путь.

Скоро пристань, но морская.

Пароход для нас готов,

Нас «Архангельск» поджидает,

Только нас стоит и ждет!

Как товар нас погрузили

В темный трюм и на мешки,

Еще партию к нам влили,

Из Пинеги те пришли.

Тесно, тесно разместились,

Каждый вещи бережет,

Но шпана искусно рыщет,

Где добычу обретет.

Нас, больных, поближе к двери,

Где немножко воздух есть,

А то ехать две недели.

Нас таких и не довезть!

Тихо пароход отчалил,

Покатили мы Двиной.

Тут нам выдали и хлеба

И селедок с кипятком.

День прошел, настал и вечер,

Ночь спустилась к нам и в трюм,

Все усталые заснули,

Не спала одна шпана

И наутро с пробужденьем

Многим горя принесла!

Тот хватился, нету денег,

Этот – нету сухарей,

У кого вещей не стало.

Стали требовать конвой,

Походили, поискали,

Ничего уж не нашли,

И отцы печальны стали,

Как поедем дальше мы?

Но теперь уж спать не стали,

Зорко вещи стерегли,

Шпану голую одели,

Поделились, кто чем мог.

Тихо двинулись Двиною,

Вышли в море наконец.

Едем сутки, на другие

Буря в море поднялась.

Небо грозно потемнело,

Пена гребнем на волнах.

Быстро снасти все убрали,

Ветер зло канаты рвет

И как щепку нас бросает

С боку на бок по волнам.

Мы лежим, нет сил подняться,

Голова идет кругом,

Здесь тошнит, там рвет, тут стонет,

Изменился вмиг народ!

Нету шуму, нет и брани,

Слышим вздохи да мольбы,

Очи все возводят к небу,

Смерти каждый ждет себе.

И разгульные шпанята

Перестали хохотать,

И не слышно больше мата,

Тихо все они сидят.

Так качало больше суток,

Ветер начал затихать,

Каждый начал ободряться

И с молитвою вставать.

Тихо едем, да и встанем,

Долго на море стоим.

Почему? Сами не знаем,

Нам никто не говорит!

То туман, то без тумана

Всё стоим чего-то ждем.

Вот Когуй уже проплыли

И вступили в океан.

Наконец его проплыли,

Пароход опять наш стал.

Стали вещи собирать мы,

Перселяться на баржу.

Ох! Как трудно это было,

Не забыть того никак!

Силы вовсе изменили,

Не держалась на ногах.

Надо было вверх подняться,

А потом спуститься вниз.

И когда в баржу ввалились,

Помрачился свет в глазах.

Как упала я на лавку,

Не могу теперь сказать!

Только слышу, кто-то в спину

Колет острым, как штыком.

«Эй, вставай, что разлеглася!» –

Резкий окрик раздался,

И конвойный снова с саблей

Очутился близ меня.

«Не могу, – едва сказала, –

Дайте силы мне собрать».

«Иль вот это захотела?» –

И схватился за наган.

Вижу, дуло заблестело,

Может, будет и стрелять?

На душе спокойно было,

Перекрестилась не спеша...

«Господи, приими дух мой с миром!» –

Прошептала про себя.

Тут вступилися другие:

«Разве можно так с больной?»

И начальника просили,

Сколько можно, дать покой.

Здесь и дождик помочил нас,

Кипятку не стали греть,

Хлеба долго не давали,

Начала шпана шуметь,

Но крупой раздобылася,

Варкой каши занялась.

Здесь больных немало было,

Всех в каюту к нам свели,

А шпану всю отделили,

Рады были мы тому.

* * *

Долго ждали мы «Республику»,

Наконец, она пришла,

Забрала всю нашу публику,

По Печоре повезла.

Долго ль ехать по Печоре нам?

Ничего никто не знал,

Где нас ссадят? Всех ли вместе

Иль разбросят где кого?

Каждый строил лишь догадки

И молился про себя.

И стоим опять, и едем.

Уж семнадцать суток вышло

В путешествии все мы!

Наконец настал желанный,

Долго жданный нами день.

Мы приехали в Усть-Цильму,

Говорят, нас ссадят здесь.

Была пятница, тридцатый август,

Уже вечер наступил.

Нам приказано собраться,

Тут не будем ночевать.

Потащилися с вещами

И на берег уж сошли.

Тут начальник нас уж встретил,

В Г.П.У. нас повели.

Завтра велено явиться,

«А теперь идите все

И квартир себе ищите

На свободе по селу».

Правда ль это? Нам не верилось,

Что конвоя нет круг нас,

Перекрестились с благодарностью,

Много в Божий храм зашли

И пустилися на поиски,

Где бы дали ночевать?

Здесь народ суровый, строгий,

Старообрядцы большинство.

Но и добрые есть души,

Приютили все же нас.

Напоили, накормили,

И полегче стало нам.

Ночью снег глубокий выпал,

Север нас им угостил.

Не теплом он нас здесь встретил,

Сразу холодом одел!

Впереди нам рисовались

Холод, голод и пурга,

Но надежда не терялась,

Во всем воля ведь Творца!

Тело сильно изнемогло,

Дух же радостно горел,

Не такое ведь страданье

За грехи должны мы несть,

А такое испытанье

Надо с радостью терпеть!

Не разлучит ссылка с Богом

Ему верные сердца.

Дух же больше укрепится

Благодатию Христа!

Не преступники, не воры,

Мы собрались на Печору,

Совесть каждого чиста!

Мы гражданские законы

Не нарушили ни в чем...

Но закон духовный – Божий

Нарушали день и ночь,

Правда Божия терпела...

Покаянья ждал Господь.

Совесть наша все черствела,

Спали мы греховным сном.

Вот пришло и пробужденье,

Каждый вспомнил, кто он есть,

И несет с благодареньем

Возложенный Богом крест.

Мало падающих духом,

Больше с радостью несут,

И трудяся до упаду,

Бодро в Божий храм идут.

* * *

Храм уютный, деревянный,

Сребром и златом не блестит,

Но дар небесный, благодатный

Его собою богатит.

Стоит в нем чудная икона,

Явилась с древних лет она.

С тех пор сияет чудесами

Тому, кто верует в нее.

Угодник, милостью известный,

Святитель Божий Николай,

Явил здесь лик свой людям грешным

Во утешение в скорбях.

Как сладко в храме том молиться,

Слезами душу облегчать,

Надеждой дух тогда живится,

Любить всех хочется... прощать.

Какое счастье здесь молиться

Средь исповедников Христа.

Все иереи здесь собрались,

Священнодействуют умом

Иль в пеньи душу изливают,

Молясь за ближних и родных.

Посмотришь, лица всех какие?!

Бледны и худы стали все,

Седины ранние пробились

У молодых еще лицом.

Трудом измучены сверх силы

И холод, голод терпят. Здесь

Глубокий старец, изможденный

Болезнью старческой, стоит.

Здесь – инокиня, углубилась,

Молитву тайную творит...

Старушка взор свой устремила,

На Лик Божественный глядит

И просит помощи у Бога

Обитель милую забыть!

Собор священный весь собрался,

Все исповедники Христа

……………………………

……………………………

Один Христос в душе остался

Помощник в скорби и труде.

Балганы, база истомили

Вконец здоровье у отцов

И инокинь не пощадили,

В работе силы все кладут.

Паек так мал, а помощь с воли

Не все имеют от родных,

И все работают невольно,

Сверх силы труд такой несут.

Одна отрада пенье в храме,

Да разве вести от родных,

Письмо получат, иль посылку

С далекой родины пришлют.

Немногим счастье, есть такие,

Кому уж некому прислать.

Собратья только выручают,

Делясь последним сухарем.

Есть добровольно разделяют

Изгнанье, ссылку и труды.

То – жены, дочери и сестры

Самоотверженно пришли

Помочь, чем могут, беспомочным

И горесть жизни усладить

И, если смерть придет внезапно,

Рукой родной глаза закрыть!

* * *

Вот год прошел, пройдут и годы

Вернемся ль мы когда домой?

И где наш дом? Иль есть ли место,

Где б дали нам перночевать?

Родных почти всех растеряли,

Где их найти? Не знаем мы,

А многие сошли в могилу,

И нас туда уж ждут они.

Куда ж стремиться нам отсюда?

Дороги нет уже назад,

Пойдем вперед в обитель Бога,

К Нему направим ум и взгляд,

Чтоб не изринул из чертога,

Куда зовет Своих рабов.

Хоть сотни лет еще изгнанья,

Страданья, горечи и бед,

Все перживем с благодареньем,

Господь поможет пертерпеть.

Роптать не будем, но молитвой

Всю горечь жизни усладим.

Надеждой, верой и любовью

Унылый дух свой оживим.

Всем все простим, и нам простятся

Ошибки наши и грехи,

И в покаянии глубоком

Спокойно будем смерти ждать.

Когда придет? И где? Не знаем,

Но надо ждать ее всегда,

А вместе с нею избавленья

И всем страданиям конца.

Кто молод, тот живет надеждой,

Его семья родная ждет,

И, может быть, еще увидит

Всех милых сердцу, дорогих.

А мне одна дорога – в землю,

Не все ль равно, когда и где?

Земля повсюду ведь Господня,

Везде владычество Его!

Но есть одно мое желанье,

Моя всегдашняя мольба –

Спастись всем тем, кто меня помнит,

Кто Богом даден мне в удел,

Стяжать прощенье прегрешеньям

И муки вечной избавленье,

Не быть отринутой Творцом!

И там в обители Небесной

Узреть всех милых и родных,

Чтоб вместе быть, не разлучаясь,

И вместе Господа хвалить!!!

Во веки веков! Слава Богу за все! И всегда!

Аминь.

1931 год, Усть-Цильма

Пересылка инвалидов из Усть-Цильмы в деревню Нерица

Опять настал тридцатый август205,

Опять наш праздник наступил,

И снова я на новосельи,

Наверно, Бог уж так судил!

Год ровно жили мы в Усть-Цильме,

Ходили часто в Божий храм,

Молитвой душу обновляли

И приобщались часто там.

Всего дороже было это

Общенье в храме со Христом.

Встречались люди – как родные,

Нам с ними хорошо жилось!

Скорбями, радостью делились

И время незаметно шло.

Но вот опять всего лишились,

Опять сплошные будни нам.

Опять нам надо перселяться,

Еще подальше гонят нас.

Собрали нас, убогих, старых,

Как бесполезный элемент.

В селе уж жить мы недостойны,

Работать сил уж нет у нас!

Собрали снова все пожитки.

Без них нельзя и с ними горе!

Уж не под силу их таскать!

Мы с места лошадь подрядили,

Идти не в силах мы пешком.

Все уложили, сели сами,

Нас до Печоры довезли,

Хотели в лодки погрузиться,

Нам надо реку переплыть,

А там одна дорога лесом,

До самой Нерицы реки.

Но что случилось? Нас Печора

Не пропустила в этот раз.

Пришлось опять назад вернуться,

Погоды тихой ожидать.

На горе водку продавали,

Возницы наши перепились.

Рискнуть поехать с ними – страшно

На пароход все собрались.

Дождь льет, и холод, все измокли,

Посадки долго ждать пришлось.

Уж полночь – «Сталинец» отчалил,

Катим в неведомы края!

Чуть-чуть забрезжил свет, пристали,

Нам говорят: «Сходите здесь».

Какой-то остров незнакомый,

Один песок, унылый вид!

Сошли на остров и не знаем,

Что будет дальше с нами здесь.

Песок сыпучий под ногами,

И волны плещут на него.

Вверху какие-то палатки,

Кой-где деревьеца торчат.

Живой души нигде не видно,

Кого спросить, куда идти?

Одни из нас пошли искать дорогу,

Другие кверху побрели,

А кто измученный, усталый,

В песок на берегу легли.

Дождь льет, бушует ветер сильный,

Все измочились, передрогли.

Волнами берег подмывает,

Вот-вот всех смоет, унесет!

Один мешок уже свалился,

Все стали вещи относить.

Пошли искать, погреться где бы.

Палатки видим – ну, зашли.

Народ приветливый нас встретил,

С сочувствием к нам подошли.

Нам кипяточку предложили,

Спросили, есть ли хлеб у нас?

Паек последний свой отдали,

Готовы всем бы поделиться,

Но греться к ним пустить нельзя.

Скорей велят нам удалиться,

Пока начальник не видал.

Здесь концлагерь заключенных,

На Ухту гонят бедных их.

Почти что все с образованьем,

Интеллигентный всё народ,

Профессора, академисты,

И дамы вместе с ними есть.

Легко одеты, как на юге,

Но бодры духом, не скорбят,

Надеются на помощь Бога,

Унылых лиц не видно там.

Опять пошли на берег зябнуть.

Наверно, здесь нам погибать.

Найти нигде не можем лодку,

Никто не хочет перевезть.

Опять уж вечер наступает,

Никто не пил, не ел из нас.

Пошли опять песком сыпучим.

Не попадутся ль рыбаки?

Что скажем им – не понимают,

Наречья их не знаем мы.

Хоть со слезами умоляем,

Едва-едва могли понять,

Что мы сидим и погибаем,

Что надо помощь нам подать.

Вот видим, лодка подъезжает.

Какая радость нам была!

Берите, сколько уж хотите,

Не дайте нам погибнуть здесь.

Насилу взять нас согласились,

За платой мы уж не стоим,

Спешим скорее погрузиться,

Пока ночь не застала здесь.

Плывем Печорой, ветер крепнет.

И Пижмой плыли, ничего,

Но буря в Буе разыгралась,

И будто ветер заиграл.

По волнам лодка так и скачет,

Чуть-чуть не захлестнет волной.

Гребцы с усильем правят лодкой.

Едва ли быть нам всем живым!

Другая лодка с старичками

Носилась тоже по волнам.

Они себя уж отпевали,

И смерть глядела в очи им.

Всем было жутко, все молились,

У Бога помощи прося,

С родными мысленно простились,

На волю Бога отдались.

Но не судил Господь погибнуть,

Стал ветер медленно стихать.

Все с облегчением вздохнули,

На берег стали направлять.

Уж темно было, нас ссадили,

Опять далеко от жилья.

В глухом лесу, под стогом сена

Мы сладко спали в эту ночь!

Наутро с солнцем уже встали,

Деревню надо нам искать.

В шести верстах стоит деревня,

Где жить назначено нам всем.

Когда-то здесь богато жили,

Скота и рыбы вдоволь было,

И храм на горке красовался,

Приятно украшая вид.

Теперь не то! Развал повсюду,

Скота и рыбы нету здесь.

На храме флаг, побиты окна,

Престол поверженный лежит!

Бедна глухая деревенька,

Квартиры трудно нам найти.

Здесь ссыльных не видали раньше,

Боятся нас к себе пускать.

Стоят под окнами толпами,

Как на зверей пришли смотреть.

Сыро, холодно, тоскливо,

Дождик льет как из ведра.

Ночи белые минули,

Темнота опять пришла.

Свету нам не разрешают,

Керосину не дают,

И сидим во тьме глубокой,

Ждем, когда придет рассвет!

Но не скучно и в потемках,

Наш Свет светит в сердце нам,

Светит, греет, утешает,

Падать духом не дает...

Тьма душевная – вот страшно,

А вещественная – нет!

Свет Христов и во тьме светит,

Просвещая души всех!

Трудно, нудно, сиротливо,

Все чужое нам кругом.

Здесь мы странники, пришельцы,

Как Апостол говорит.

Так и надо нам скитаться

Нынче здесь, а завтра там,

Может быть, нам завтра скажут,

Чтоб сбиралися опять,

Снова в путь тащиться надо –

Мы не можем это знать.

Так и будем до могилы

Всё скитаться по земле,

А когда не будет силы,

Бог возьмет тогда к себе!

Во всем Его святая воля,

И слава Господу за все!

Нерица, 1932 год. Январь

Переселение инвалидов из Усть-Цильмы на Пижму и возвращение в Москву по домам

Больше полгода прожили

Мы на Нерице реке.

Одного там схоронили.

Мирно спит в сырой земле!

Тяжело нам там жилося,

Все враждебное кругом,

Но смирились и спокойно

Стали смерти ожидать.

Мы не ждали, чтоб оттуда

Нас куда бы могли взять.

Вдруг приказ, чтобы явиться

Инвалидам, кто там есть,

На Усть-Цильму в Г.П.У.

Сколько горя мы хватили,

Чтобы выехать оттуда,

Как из плена, мы бежали

С этой Нерицы реки!

С нетерпеньем ожидали

Окончания пути.

Прикатили мы в Усть-Цильму

Прямо к бабушке своей,

Сколько радости тут было,

С нетерпеньем нас ждала.

Вот явились, кто где были,

Отовсюду нас собрали,

Все с вещами, с багажами,

Ждали, что-то здесь нам будет?

Говорили, что отпустят,

Все надеялись на это,

Сроки многие отбыли,

Так чего же их держать?

Но напрасно ожидали!

Путь другой нам предстоял.

Кто на Цильму, кто на Пижму

Отправляются опять!

Потянулися подводы,

Грустно было старичкам.

Но кто требует леченья,

Оставалися и там.

По болезни я просила,

Чтоб остаться мне в У.-Ц.,

Чтоб немножно подлечиться.

«Там, куда вас отправляют,

Есть больница и врачи, –

Комендант мне отвечает. –

Лучше ты и не проси!»

Подчинилася покорно,

Собралася уже в путь,

Только нужен был документ.

Получать его пошла –

Всем дают, и всех на Цильму,

Мне сказали: «Подождите».

Сердце замерло невольно.

Что-то будет? Подожду!

«Вы останетесь в Усть-Цильме», –

Комендант мне так сказал.

«Как устроитесь с квартирой,

Сообщите адрес нам!»

Позавидали собратья,

Что не ехать никуда,

А мне жалко их так стало.

Лучше б участь всем одна!

Так осталась я в Усть-Цильме,

За работу принялась,

Сети плесть я научилась,

Безработной не была.

Но напрасно я трудилась,

Ничего не помогло.

Скоро день мне был назначен,

Чтоб с вещами приходить.

Ну, явилися с вещами,

Разместились во дворе

И хромые, и слепые,

И безрукие сидят,

Так до вечера сидели,

Наконец, черед дошел.

«Вы на Пижму отправляйтесь,

На курорт вас повезем!» –

Комендант над нами шутит,

Приуныли все уж мы!

Пижмой раньше нас пугали,

Очень голодно уж там.

«Все на берег вы идите,

Скоро лодки будут вам».

Собралися все на берег,

Как цыгане все сидим,

Ветер воет, дождик хлещет,

Все продрогли и дрожим.

Лодок нет и ехать не в чем.

Целый день уж так прошел,

Ночь настала, холод страшный,

Развели себе костры.

Но и снова день проходит,

Мы в отчаянье пришли:

«Дайте лодки нам скорее

Иль пустите по домам!»

Комендант к нам сам приехал,

Лодки две для нас достал.

Проводник теперь нам нужен,

Без него не едем мы!

Но никто не хочет браться,

Слишком уж опасен путь.

Как на смерть нас обреченных

Все оплакивали тут.

Двое суток мы сидели

На печорском берегу.

Наконец-то погрузились

И отправилися в путь.

Поначалу та дорога

Так приятна нам была,

Любовались берегами,

Тихо плыли по реке!

На ночлег к деревне стали,

Разбрелися кто куда.

Кто на травке поместился,

Кто на берегу уснул.

Мы на лодке ночевали,

Удовольствие одно!

Утром рано с солнцем встали,

За молитву принялись.

На душе отрадно было,

Так покойно, хорошо.

Сердобольные старушки

Принесли нам молоко,

Кто лепешек, кто картошки,

Все жалеют стариков.

На лужке обед сварили,

Подкрепилися слегка.

Снова в лодки все посели

И опять пустились в путь.

Теперь ветер перменился

И теченье по реке.

Одних весел было мало,

Бечевой пришлось тянуть.

А кому тянуть? Убоги

И стары все седоки.

Так пришлось нанять в колхозе,

Чтобы лошадью тянуть.

Пижма речка небольшая,

Но капризна чересчур,

Не глубока, но пороги,

Камни всюду под водой.

Надо знать по ней дорогу,

А не то пойдешь ко дну!

Есть порог ужасно быстрый,

Что «разбойником» зовут.

Мы на нем чуть не погибли,

Только выручил колхоз.

Завертело нашу лодку,

Вот сейчас перкувырнет!

Все дрожали, побледнели,

Смерти ждали уж себе.

Ловко с лошадью колхозник

Подскочил к нам по воде,

Сильной смелою рукою

Бросил якорь на корме

И сдержал тем нашу лодку

И направил нас на путь.

То на мель мы наскочили,

Лодка стала на камнях,

На себе ее тащили,

Пришлось в воду вылезать.

В довершенье к испытаньям

Дождик начал поливать.

Двое суток так мы плыли,

Промочились все < насквозь >.

На четвертые уж сутки

Наша «база», говорят.

Здесь ссадить нас обещают,

Уж окончился наш путь,

Мы к Замежному пристали,

Сельсовет наш будет тут.

И пошли искать квартиры,

Кто пустил бы ночевать.

Все насквозь мы промочили,

Нитки нет на нас сухой.

Льют с вещей воды потоки,

Просушиться надо нам.

Нас пустил единоличник,

Очень добрая семья,

И квартирку нам сыскали,

Если здесь оставят жить.

Две квартиры тут нам были,

Мы надеялись и жить,

Но как вышло? И не знаю,

Снова путь нам надлежит.

В Вознесенье рано утром

Лодки двинулись назад.

У Загривочной деревни

Нас ссадили пятерых.

Праздник был, народ нарядный,

И гуляют у реки.

Все сочувственно нас встрели,

Но квартир-то нет у них!

Всю деревню обходили,

Ничего мы не нашли.

Опять сердце заболело,

Что-то будет впереди?

Так сидели без квартиры

Суток трое во дворе,

А потом Господь утешил,

Нам пристанище послал!

Люди добрые пустили,

Как родные были нам.

Поначалу было трудно,

Не давали хлеба нам.

Но Господь послал работу,

И кормились без нужды.

Как курорт, прекрасна местность,

Чудный вид лежит кругом,

Горы, холмы и долины,

Зеленеются поля,

Лес стоит стеной дремучей,

Речка плещется внизу.

Год мы жили здесь спокойно,

Отдыхали мы душой,

И народ такой хороший,

Не обидел нас никто.

Через год нас вызывают

На Усть-Цильму, но не всех,

Постепенно отпускают

Инвалидов по домам.

Скоро очередь за нами!

Как уехать? Вот вопрос!

Лодок нет, не обещают,

Надо в Замеге просить

……………………

……………………

Обещают, что захватят,

Караулить надо их.

Как поедут они мимо,

Тут уж надо не зевать!

Две недели так мы ждали,

Сторожили день и ночь.

Вот и едет мимо лодка,

А нас все же не берет!

Перегрузка все большая,

Груз казенный повезет.

Так мы ждем, сидим, страдаем,

Время все идет, идет...

А река как обмелеет,

Ну, тогда уж не пройдешь!

«Не надейтеся на лодку, –

Это все нам говорят. –

Поищите сами лодку

И возьмите ямщика».

Так и вышло, что же делать.

Лодку старую нашли,

Починили, подлечили,

Ссыльный взялся нас везти.

Нам одним трудненько было,

В пай вошел к нам старичок.

Так втроем мы и отплыли

Ночью белой на заре.

Нас слезами провожали,

Ну, поплакали и мы.

Здесь троих мы схоронили,

Уложили под сосной,

Грустно с ними мы простились,

Расставаясь навсегда!

В путь пустилися опасный,

Лодка наша все течет,

Отливать не успевают,

Как-то Бог нас донесет?

Много видели мы страха,

Не надеялись доплыть,

И под грозу мы попали,

Страшно было на реке!

Снова катим мы в Усть-Цильму,

Это будет в третий раз!

Что-то будет нам, не знаем,

Чем порадуют тут нас?

Снова к бабушке Парасве,

Приютила опять нас,

Как родных, нас полюбила,

Дай ей Бог благую часть!

Как приехали в Усть-Цильму,

Так пошла я в Г.П.У.

Надо было показаться

И про отпуски спросить.

«А тебе не будет отпуск», –

Говорит мне комендант.

«Почему? – заныло сердце. –

Разве я виновней всех?»

«Потому, что ты монашка,

Погости-ка еще здесь!»

Я подумала, он шутит,

Надо что-нибудь сказать!

Но назад не отсылает

И домой не отпускают,

Время все идет, идет...

Нет да нет, кого отпустят,

Все надеждою живут,

Собираясь понемножку,

Чтоб скорее укатить.

Но прошло уже все лето,

Осень темная идет.

Скоро холод скует воды,

Пароходы не пойдут,

А народ не отпускают.

Все волнуются ужасно,

Сроки все давно отбыли,

Износились, истрепались.

Хлеба нет, – ужасно дорог,

И работа прекратилась.

Жутко было оставаться,

Смерти надо ждать голодной.

Старики спокойней были,

Молодежь же волновалась.

Пред последним пароходом

Вдруг всех сразу отпустили.

Сколько радости, восторга!

Все на пристань заспешили.

Лето всё и я ходила,

Всё документ ожидала.

Срок я свой совсем не знала,

Всё считала – отбыла!

Каково ж разчарованье,

Стыд, и горько было мне,

Как сказали, что пятьлетку

Мне назначено отбыть!

Не к свободе я стремилась,

Нет! То чуждо было мне,

Но мне стыдно за то было,

Что не знала сроку я.

Как бы всех я обманула,

Говоря, что «отбыла».

Все собратья пожалели,

Что осталась здесь одна.

Не одна хотя была я,

Был и верный человек,

Разделял со мной невзгоды

И неся со мной мой крест.

Ободрила сестра словом,

Что не надо унывать.

Проживем еще два года,

Не увидим, как пройдут!

И остались мы в У.-Ц.

Проводили всех своих.

Пусто, холодно и скучно,

Точно место уж не то!

Но не долго мы скучали,

Скоро отпуски пошли.

Комендант сказал: «Пишите,

У кого родные есть.

Пусть берут на иждивенье,

Всех мы будем отпускать».

Полетели телеграммы,

Письма в разные концы.

Всем хотелось на свободу

И родимых повидать.

Если можно, и с последним

Пароходом убежать!

Меня скоро отпустили,

Комендант не задержал.

«Твой документ уж написан,

Надо только подписать.

Приходи, ужо получишь».

Ну, пришла, и не готов,

Приди нынче, приди завтра,

Утром, вечером приди.

Так ходила всю неделю,

Получить все не могу!

Прямо вышла из терпенья,

Даже бросила ходить,

Все равно уж не уедешь,

Надо зиму зимовать!

Только после поняла я,

Что Бог к лучшему все вел –

Кто поехал, все вернулись,

Растеряв последний хлам.

Только сели в пароходы,

А река покрылась льдом.

Прокатили их немножко

И вернули всех назад.

Так остались мы в Усть-Цильме,

Бог работу нам послал:

Пояса мы обе ткали

И сдавали их в сельпо.

Мы паек там получали

Да и деньги за тканье.

Одеяла мы стегали,

Время праздно не прошло,

Зиму прожили мы сносно,

А Постом постигла скорбь:

Заболел у сестры палец,

Привязался костоед!

Грустно Пасху мы встречали,

Храма нет, и мы одни!

Потихонечку попели,

Со слезами спать легли.

После Пасхи снова скорби:

Не дают в Усть-Цильме жить.

«Кто отпущенный на волю,

Тот не может проживать.

Выезжайте из Усть-Цильмы,

И не ближе шести верст.

Там квартиры и ищите,

А не то наложим штраф».

Ну, пришлося переехать

Ближе к пристани теперь,

Но и там нас ждали скорби,

Бог испытывал везде!

Зажила рука у Тани,

Разболелася нога!

Надо ехать! Мы ни с места,

Что ты будешь делать тут?!

Не в дорогу я сбиралась,

А скорее хоронить!

Постаралась приготовить,

Ее ночью приобщить.

Это было прямо чудо:

Сон послал на всех Господь,

Как пришел, ушел священник

Не слыхал в избе никто!

Причастилися мы обе,

Легче стало на душе.

Ну, твори Бог Свою волю,

Мы вверяемся Тебе!

Все же надо было ехать,

Хоть в дороге помирать.

Кость ей вынули из пальца

И велели промывать:

«Берегися зараженья,

Всего можно ожидать».

Довели до парохода,

Посадили кое-как.

Довезли до Нарьян-Мара,

Там морская пристань есть.

Парохода ждать неделю,

Надо здесь и проживать.

Холод, голод, и воришки

Так и рыщут по мешкам.

Загрустились мы, не знали,

Что и делать будет нам?

Вдруг торговый пароходик

Неожиданно пристал!

Нет кают, и нет плацкарта,

Только палуба одна,

Но мы рады очень были,

Что всех нас он захватил.

Разместились на корзинах,

Кое-где и как-нибудь.

Только несколько отплыли,

Как приходит капитан.

Всех на палубу отправил,

Стал билеты проверять.

Только нас, больных и старых,

Не прогнали никуда.

День прошел благополучно,

Ночью буря поднялась.

Закачало нас ужасно,

Сил нет голову поднять!

Рвет, тошнит, понос у многих.

Встать нет сил, лежат все тут.

И еще одни бы сутки –

Не смогли б и пережить.

Наконец затихла буря,

Солнце стало пригревать,

Ободрилися немножко,

Стали на ноги вставать.

Дальше плыли мы спокойно,

И чудовищев морских

Повидали мы довольно,

Интересно было нам.

В Двину Северну вступили

И к Архангельску пришли

И с морского парохода

На речной мы перешли.

У вокзала нас ссадили

И на землю вышли мы.

Отощала ли я очень

Или чем больна была?

Только как сошли на землю,

В обморок упала я.

Долго я без чувств лежала,

Напугались за меня.

Но спасибо, поспешили

Поскорей билеты взять

И в вагон нас усадили.

Тут расстались мы со всеми,

Кто сопутствал нам в пути.

И не верилось нам в счастье,

Что вернулись мы домой.

Где ж наш дом? Куда же ехать?

Мы смущалися душой.

Но спасибо, нас родные

Приютили у себя.

Здесь мы телом отдохнули

И душою хорошо,

И забылися все скорби,

Точно сон, все то прошло.

* * *

Так отбывши пятилетку,

Что назначена была,

И назад я возвратилась

(Вот чего и не ждала!).

Благодарна я тем людям,

Кто такой мне опыт дал.

Все на пользу мне большую,

И здоровью помогло!

Как приятно повидаться,

С кем в разлуке долго был,

Пережитым поделиться

И тем душу облегчить.

Всем спасибо, кто утешил,

Словом, делом ободрил

И нас, странников, приветил

После дальнего пути.

Всем Господь воздаст за это,

Не останутся без мзды.

Всех, за все земным поклоном

От души благодарю!

И мой долг за всех молиться,

Пока в теле есть душа,

Быть всегда на все готовой

И покоя здесь не ждать,

Чтобы помнить, что не землю,

Небо надо нам стяжать!!!

Мне на родине нет места,

Не дают на ней пожить.

На сто верст куда угодно

Отправляйся теперь жить!

Это все опять наука,

Надо помнить, кто мы есть.

Наша родина на небе

У Небесного Отца,

Вот ее лишиться страшно,

Там уж вечность без конца!

Уж недолго мне осталось,

Скоро кончу путь земной.

Годы мне напоминают,

Что пора, пора домой!

Вот и жду я повсечасно,

Как потребуют туда!

Лишь бы с миром в покаяньи

Дух свой Господу предать.

В жизни вечной, бесконечной

Милость Божию стяжать!!!

Москва, 1934 год

Прощальный гимн Северу

Холодный Север, но прекрасный,

Хочу воспеть твои красы,

Прощальный гимн тебе составить

И память в сердце унести.

Придется ль мне к своим вернуться

Иль здесь до смерти доживать?

То знает лишь один Создатель,

Моя судьба в Его руках!

Когда Бог в сердце, все прекрасно,

Как будто всюду край родной,

И залюбуешься невольно

На ту красу, что создал Бог.

Как часто я о том скорбела,

Что нет таланта у меня,

Зарисовать я не умею

Картины дивные твои!

Как величаво и прекрасно

В реке закат отображен,

То ярким золотом блистает,

То отливает серебром!

То облака с лазурью неба

Так ясно видятся в воде,

То потемнеет; грозно воют,

Бушуют волны на реке!

То небо пурпуром задернет,

Как кровь, краснеют облака,

И эта чудная картина

Вся отражается в воде.

Зимой сияньем небо блещет,

«Всполох играет!» – говорят.

То там, то тут сверкнет на небе

Полоска света в облаках.

И так глядел бы на все небо,

Очей не можно оторвать!

А ночи белые? Как дивно!

Читай, работай без огня

И спать не хочется, и стыдно

Во сне терять такую ночь.

Прощай же, Север мой прекрасный,

Тебя я буду вспоминать

И тех людей, что мне встречались

В холодной северной стране,

Своей любовью согревали,

Заботой, лаской дни мои.

Да наградит их всех Создатель,

Всегда молю о том Его.

Придется ль встретиться нам снова

Иль не увидимся уж здесь?

Но буду вечно благодарна

За все, за все Творцу Небес!

1934 год, Усть-Цильма

Прощальный гимн дорогой обители

Посвящается Акатову

Прощай, дорогая обитель,

Прощай, наша мать, навсегда.

Тебя мне уж больше не видеть,

В стенах не бывать у тебя.

Стоишь ты печальна, угрюма,

И звон колокольный затих,

Погасли лампады во храме,

И свечи не теплятся в нем!

Затихло и пение в храме,

И сестры в него не спешат,

Чтоб славить Владычицу мира

И «радуйся» Ей возглашать.

И нивы стоят сиротливо,

Не трудятся сестры на них,

И зданья стоят в запустеньи,

Повсюду разрухи печать.

Скажи же, святая обитель,

Скажи же, где сестры твои?

Где те, что тебя созидали

И отдали силы свои?

Зачем не спешат, как бывало,

В глубокое утро во храм,

И в полночь не слышится пенья,

Никто уж не молится там?

Зачем ты стоишь одиноко,

Не смея принять нас к себе?

Чужие тебя наполняют,

И доступа нет нам к тебе!

Горька же нам участь досталась

Скитаться вдали от тебя.

Как тяжко для нас испытанье,

То ведает только Господь!

И вот мы томимся в изгнанье,

По тюрьмам скитаемся мы

И в ссылке далекой страдаем,

И пастырь томится вдали!

А многие кости сложили

В далекой чужбине глухой,

Навеки бедняжки уснули,

Не вынесли тяжесть пути.

Чужая рука уложила

В дощатый некрашеный гроб,

Молитвы никто не свершили,

Зарыли... а где? Не найдешь!

Никто не придет на могилу,

Слезы не уронит на ней,

Никто не споет панихиду

В отраду почившей душе.

Прощай же, святая обитель,

Прощай, может быть, навсегда.

Не примешь ты нашего праха,

Мы ляжем вдали от тебя!

О, Господи! Дай нам терпенье

И вспомни, Владыко, о нас.

Дай силы нести крест изгнанья

И в нем нам Тебя прославлять!

1934 год, Усть-Цильма

5 марта 1892 года

Я помню тот миг незабвенный,

Когда в первый раз я вошла

В Акатовский храм благодатный

И в нем свое счастье нашла!

То счастье, что мир не заменит

Со всем обольщеньем своим.

Понять его тоже не сможет,

Скорей посмеется над ним!

Давно я душой тосковала,

Все было противно в миру.

Бежать из него мне хотелось,

Но только не знала куда!

Усердно я Бога просила:

«Скажи мне, Господи, путь,

Куда мне идти для спасенья,

Чтоб душу свою не сгубить?»

Семейный мне крест не по силам,

Его не хотела избрать,

Стремилась служить только Богу,

Ему одному угождать.

Господь указал мне обитель.

В пустыне глухой создана,

Едва зачиналась для жизни,

Юна и бедна так была!

Но дар благодатный, небесный

Собою ее украшал,

И храм деревянный убогий

Сокровище это вмещал.

Икона Владычицы мира

С Афона в Акатов пришла

Совместно с врачом благодатным

Недуги болящих целить.

С тех пор благодать осенила

Пустынное место сие,

Кругом все собой просветила

И всех привлекала к себе.

Мне сердце мое подсказало,

Что здесь я нашла, что ищу.

Душа моя вся ликовала,

Блаженством полна неземным.

Как будто живая, Владычица

С любовию смотрит на всех,

И дивно как лик Ее светится,

И кротость какая в очах!

Как сладко пред Нею молиться

И все на Нее бы глядеть,

Ото всего бы земного забыться,

Лишь к Ней любовью гореть!

Все Она видит, Владычица, знает,

Скоро услышит Она,

Лишь бы с любовию, с верой

К Ней прибегали всегда!

Какое же было мне счастье

Служить пред иконой святой.

Могло ли что с этим сравняться,

Могла ли я мыслить о сем?

Восстанут ли страсти какие,

Иль люди своей клеветой

Нарушат спокойствие сердца,

Бегу поскорее я к Ней!

В слезах изолью свое горе,

Все Ей, как живой, расскажу,

Грехи и паденья, ошибки,

Все-все перед Ней изолью!

Наплачешься вдоволь пред Нею,

И скоро услышит Она,

И бурю утишит на сердце,

И мирная станет душа.

Простишь всех врагов и забудешь

Все горькое в жизни своей.

Могу ль я забыть то мгновенье,

Что было однажды со мной?

Обман ли очей это было

Иль милость Царицы моей?

То было за службой под праздник

Обительский наш храмовой206.

Вот помню, начали кафизмы.

Мне не было время сидеть,

Стою пред иконой святою,

За свечками строго слежу.

Нечайно взглянула на образ –

Готова была закричать.

Я вижу, Младенец трепещет,

Как будто живой, на руках,

И ручки вперед простирает,

Смеется, трепещется весь!

И Матерь Пречистая Дева

Так ласково, добро глядит,

Улыбкой лицо озарено,

Румянец играет в щеках,

Как будто живые! Живые!

Нет сил оторвать от Них глаз.

Я всё тут на свете забыла,

Где я? Что со мною, не знать!

Вдруг кто-то ко мне прикоснулся,

О деле каком-то спросил.

Невольно пришлось как очнуться

От чудных видений своих.

Когда же взглянула я снова,

То было опять, как всегда.

Икона стоит как икона,

И жизни в ней нет и следа.

Но то, что я чувствала в сердце,

Забыть я никак не могла!

И годы прошли уж большие,

И много за них пережилось,

Но это так ясно все помню,

Как будто вот вижу сейчас!

Да! Долгие годы тянулись,

И много воды утекло,

И старость пришла незаметно,

Здоровье куда-то ушло!

Но все это так уж обычно,

Тому подобает и быть.

Но вот что в такие-то годы

Приходится нам пережить.

Того уж никак мы не ждали,

Умом постигать не могли.

Мы шли в монастырь как в могилу,

Чтоб кости свои здесь сложить.

Могли ли мы думать, что старость

Средь мира мы будем влачить?

Достойно своему нераденью

Мы казнь получили за то,

Лишились земного мы рая

И изгнаны вон из него!

Как плен, переносим изгнанье,

За все мы Творца благодарим,

Что здесь как Отец наказует,

Как дщерей помилует там.

На все Его воля святая

Да будет над нами всегда!

Но вот что душе моей горько,

Так больно для сердца моего –

Утратили мы безвозвратно,

Что было дороже всего.

Тот образ Владычицы чудный

Навеки утрачен для нас.

Я здесь на земле потеряла

Сокровище сердца своего.

О, если бы там обрела я,

О чем так тоскую теперь.

О, если б хоть раз повидать мне

Божественный лик Пресвятой

И выплакать все, что на сердце,

Пока еще здесь на земле.

Я верю, хотя и не вижу

Божественный лик пред собой,

Что все Она видит, Владычица, знает,

И смотрит со скорбью на нас.

О, дай мне, Владычица, силы

С терпением крест свой нести,

Чтоб был бы он мне во спасенье,

И милость Твою обрести!

1937 год

* * *

Ах ты доля моя, доля, доля чудная моя!

Как я рада и счастлива, что в обители жила!

Рай земной была обитель, там мы славили Творца,

Воспевали Богоматерь, воспевали всех святых.

Труд с молитвою менялся, праздно не жили мы там.

Все трудились в послушаньи, всё с терпением несли.

Нам отрада была в храме, все стремилися в него.

Хоть устанем на работе, но бежим, заслышав звон!

Утром «радуйся» вещали Богоматери Благой,

День в трудах весь проводили, незаметно, как пройдет,

Вечер к чтению спешили, на беседу о душе,

Как спастися, поучались, как бороться со страстьми,

Псальмы пели, утешались, забывали про труды.

В полночь в храм опять спешили...

Жениха встречать с небес, подражая чудным девам,

Сон отряхивать с очес, чтоб светильники не гасли,

Не остаться вне дверей! Так мы время проводили,

Жизнь как райская была! Но змий древний, змий лукавый

Позавидовал и нам, и своим дыханьем тленным

Разорил всю нашу жизнь! Нерадение ли наше, или воля так Творца,

Только рай свой потеряли, нас изгнали из него.

И теперь мы все страдаем, все скитаемся кто где,

И по тюрьмам, и на ссылке, побывали уж везде!

И скитаемся средь мира, от которого ушли.

Где Господь пошлет кончину, ничего не знаем мы.

Но за все благодаренье воссылаем мы Творцу,

Он ведет нас ко спасенью, это знаем твердо мы.

Шли в обитель мы спасаться, чтобы Богу угодить,

Но неопытны мы были, часто падали в грехи,

Нераденьем побеждались... ошибалися в себе,

Вот Господь и попустил нам, чтоб познали мы себя.

Лучше здесь на этом свете все невзгоды потерпеть,

За грехи свои смириться, как евангельский мытарь.

Как блудница, прольем слезы у подножия Креста

И получим отпущенье от Всещедрого Творца.

За гоненье, за изгнанье Он нам Царство обещал.

Так отринем скорбь и страхи – Он нам радость завещал.

Мзда от Господа дается за терпенье здесь скорбей.

Так претерпим без роптанья и претерпим до конца,

И душа наша спасется благодатию Христа.

Все пройдет! И все минует, все непрочно на земле.

Будем к вечности стремиться, помнить суд, и рай и ад,

Будем Господу молиться, да причтет к Своим овцам,

Вечной муки нас избавит и с Собой не разлучит!

1941 год

* * *

Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси

Бог, творяй чудеса!

(Пс. 76:14–15)

И откуду мне сие, да прииде Мати

Господа моего ко мне?

(Лк. 1:43)

Буди благословен и преблагословен

двенадцатый день марта месяца:

Суббота, 1944 год

Как Божий Сын не возгнушался,

Блудницы грешной не отринул,

Слез покаянных не презрел,

Сына блудного приветил

И мытаря Он оправдал, –

Так Богоматерь Пресвятая

Узрела скорбь рабы Своей,

Хотя и грешной, недостойной,

Грешней блудниц и мытарей.

Но благость Божья все презрела.

Сама Владычица пришла,

Пришла на Волгу так смиренно,

Никто не знал, не ожидал!

Такого счастья, милосердья,

За что же Бог нам так послал?

За скорбь и слезы несомненно,

Господь ведь видел скорбь мою!

Он знал, что мне всего дороже

И чем полна моя душа,

И вот двенадцатого марта

Сама Пречистая пришла!

День незабвенный, день святой!

Пришла Владычица благая

В убогий, скромный домик мой.

Не я, конечно, заслужила

Такую милость от Нее:

Моя хозяйка, как вдовица,

Ту благодать приобрела!

Как Илия к сарептской послан,

Так и об этой рабе Божьей

Бдит Божий промысел благой.

Она мне милость оказала,

И ей Господь за то воздаст.

Такое счастье посетило,

Сама Владычица пришла,

Неся с Собой благословенье

И радость чистую небес!

Теперь одно мое желанье,

Чтоб не прогневать чем Ее,

Свои исправить недостатки,

Дух покаяния стяжать

И пред Владычицей Пречистой

Окончить жизни путь земной,

И там за гробом в жизни вечной

Узреть Ее пречистый лик,

И Ее Сыну поклониться,

За все, за все благодарить!

Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!

Всегда, ныне и присно и во веки. Аминь!

1944 год. Август 30.

* * *

О человек! Безумец гордый,

Признай, что Бог Творец всего.

Зачем бунтуешь, непокорный,

Против Создателя миров?

Ты вновь творить ничто не можешь,

Чего не создал раньше Бог.

Но если дал Он ум познанья,

То это все Его дары!

Ты дождь искусственный устроил,

Частичку земли оросил,

Но дождь с небес не остановишь

И небо ты не заключишь!

А град посыплет? Удержи-ка!

Попробуй снегу запретить,

Чтоб он не сыпал беспрерывно,

Жилищ твоих не засыпал!

Распорядись над громом, молньей,

Повелевай, как Илия!

Ах, как ничтожны все попытки

Тебе природу покорить!

Смирись уж, гордое созданье,

Сознай бессилие свое

И дух смиренный покаянья

Да осенит твое чело!

Признай, что Бог – Создатель мира

Атомы кончи признавать

Началом бытия Вселенной

И тем простых умом смущать.

* * *

202

Название, объединяющее стихи о ссылке, дано составителем.

203

Пропуски гласных для сохранения ритма и далее неоднократно встречаются. Многоточия на месте стершихся строк, не поддающихся прочтению.

204

Усевслон – Управление Северного Соловецкого лагеря особого назначения.

205

День перенесения мощей св. Александра Невского в Петербург по старому стилю.

206

30 августа 1895 года. (Примеч. игумении Олимпиады.)

Список сокращений

ГАРФ Государственный архив Российской Федерации

РГИА Российский государственный исторический архив

ЦИАМ Центральный исторический архив г. Москвы

ЦГАМО Центральный государственный архив Московской области

Прощай, дорогая обитель,

Прощай, наша мать, навсегда.

Тебя мне уж больше не видеть,

В стенах не бывать у тебя...

Горька же нам участь досталась

Скитаться вдали от тебя.

Как тяжко для нас испытанье,

То ведает только Господь!

О, Господи! Дай нам терпенье

И вспомни, Владыко, о нас.

Дай силы нести крест изгнанья

И в нем нам Тебя прославлять!

Книга откроет читателю новые страницы бесконечной летописи судеб новомучеников и исповедников Российских. Она посвящена жизни последней игумении Акатовского Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря перед его закрытием в 1928 г. Олимпиады (Ивановой) и о некоторых сестрах обители, судьбу которых удалось проследить по материалам следственных дел и воспоминаниям знавших их современников. Впервые публикуются стихи игумении Олимпиады, подробно рассказывающие о ссылке в Северный край, некоторые из сохранившихся ее писем. В книгу вошли также переписка архиепископа Варлаама и епископа Германа (братьев Ряшенцевых) с игуменией Олимпиадой и акатовской послушницей Татьяной Харламовой, содержащие духовные наставления в русле православной святоотеческой традиции.

Источник: Бог везде а с Ним и радость... [Текст] : Игуменья и сестры Акатовского мон-ря во времена гонений / сост., авт. вступ. ст. А. Г. Воробьева. – М. : Изд-во Православного Свято-Тихоновского гуманитарного ун-та, 2016. – 227 с., [24] с. фот. – Список сокр.: С. 226. – 2000 экз. – ISBN 978–5-7429–0447–2 : Б. ц.