lebedev neozhid spor

Запевалою или застрельщиком во всех научно-богословских спорах в немецком протестантском мире нашего времени является одно и то же лицо – известный берлинский профессор Адольф Гарнак. Неудивительно, поэтому, если вышеуказанный спор о составных элементах Евхаристии древнейших времен церкви вызван и возбужден тем же Гарнаком. Спор этот, по-видимому, закончился и представляет собой явление, отошедшее в область истории. Под именем спора в настоящем случае не нужно, однако ж, разуметь какое-либо общественное движение, в котором нередко участвуют люди разнородных профессий и неодинаковых интересов. Спор, который мы имеем в виду обозревать, есть спор чисто ученый, плод кабинетной мысли, до которого мало дела так называемой большой публике. Это не то что спор о символе Апостольском, который не прекратился еще в настоящую минуту1. Рассмотрим ту область немецкой литературы (она не обширна), по которой легко судить о смысле и значении указанного кабинетного спора среди немецких ученых.

1) Harnack A.: Brod und Wasser – die eucharistischen Elemente bei Iustin (Хлеб и вода – евхаристические элементы, по св. Иустину). Напечатано в Texte und Untersuchungen zur Geschichte der altchristlichen Litteratur von Gebhardt und Harnack. Band VII, Ileft 2. Leipz. 1891.

Уже самое заглавие этого произведения Гарнака сразу же дает понимать, о какой будто бы ученой новинке он хочет поведать читателю, а вместе с тем это же самое заглавие безмерно изумляет последнего. Как-то совсем не верится, чтобы серьезно можно было рассуждать на такую парадоксальную тему. Но подижь: Гарнак не только серьезно рассуждает на эту тему, но и пишет, по-видимому, с полным убеждением. Посмотрим, что такое он пишет.

Обыкновение пользоваться при совершении св. Евхаристии только хлебом и водою, говорит Гарнак, в древнейшие времена христианства было широко распространено, и даже в пятом веке встречаем борьбу с ним; да и еще позднее обыкновение это не прекращалось совсем – в аскетических монашеских кружках. Вот полный обзор тех лиц или обществ, в среде которых, по достоверным известиям, употреблялись в Евхаристии хлеб и вода: гностические иудео-христиане, апологет Татиан, энкратиты, маркиониты, апостолики (сектанты, о которых говорит св. Епифаний). На это же обыкновение указывают многие апокрифические «Истории Апостолов». Этого же обыкновения, кажется, держались манихеи. Важнее этого последнего указания то, что Филастрий (латинский писатель IV в.) отмечает особую секту «аквариев»; заметку Филастрия воспроизводит потом Августин.

Уже то простое наблюдение, что обычай встречался не только между гностиками, но и в таких разнообразных обществах, как евиониты и энкратиты, свидетельствует, что самый обычай очень древен и не оставался вовсе чужд и кафолической церкви. С первого взгляда кажется, что корень явления нужно искать единственно в аскетических тенденциях, но это одно не объясняет всего дела. Изменению того вида Евхаристии, в каком она совершена и утверждена Христом, могло очень содействовать то обстоятельство, что ап. Павел в своих Посланиях никогда прямо не говорил о вине, как элементе Евхаристии, даже в тех случаях, где он сообщает сведения об учреждении таинства. У Павла говорится лишь вообще о чаше, которая у него именуется «чашей благословения», «чашей Господней». Да и в синоптических Евангелиях, когда воспроизводятся слова установления таинства, прямо вино не упоминается. Только в заключительных словах (Nachwort) Христа (Мф. 26:29. Ср. Мр. 14:15 и Лк. 22:18) вино – и притом ясно – указывается: «Отныне не буду пить от сего плода лозного». Из выше цитированных мест уже открывается, что энкратиты могли пользоваться свидетельствами св. Писания в их интересах. В свою пользу они, несомненно, ссылались на Прит. 9:17: «Воды краденыя сладки и утаенный хлеб приятен», и на Амос. 2:12: «А вы назареев поили вином и пророкам приказывали, говоря: не пророчествуйте»; они вообще заповеди назарейства прилагали к христианам. Христианские пророки (о коих известно из истории монтанизма) могли оправдывать свое отступление от примера Христа тем же, чем они оправдывали себя в воздержании от брака: Христос еще «позволил» нечто, что, однако же, теперь при конце мира, на основании законоположения Параклита, не должно иметь места. Во всяком случае, вопрос о воде и вине или об «одной воде» – во второй половине II века возбуждала споры.

Решительнейшее доказательство того, что в кафолической церкви при совершении Евхаристии употреблялись хлеб и вода, находим в мученических актах Пиония (III в.). В мученических актах Пионий много раз называет себя кафолическим христианином, и, однако же, о нем и его сотоварищах здесь сказано: «Совершив молитву, они приняли св. хлеб и воду». Таким образом, в «Актах» Пиония находим древнее или почти древнее свидетельство, что в Азии Евхаристия совершалась на хлебе и воде. Письмо 63 Киприана написано к одному из подчиненных ему епископов – Цецилию. Можно полагать, что этот Цецилий пользовался большим уважением; тем важнее – указанное письмо. Из этого письма видно, что тогда в Северной Африке много было епископов, которые совершали Евхаристию на хлебе и воде. Эти епископы для оправдания своей практики, как видно из письма, ссылались 1) на доказательства из св. Писания, 2) на Предание. Принадлежал ли сам Цецилий к подобным епископам – нельзя сказать наверное; но, однако же, можно утверждать, что Киприан только из вежливости оставляет этот вопрос в темноте. Письмо Киприана написано в форме мягкой и осторожной, но, тем не менее, оно отличается твердостию и определенностию и во всех отношениях принадлежит к самым лучшим письмам епископа карфагенского. Ложная практика, которой держались обличаемые им епископы, не осуждается им, как еретическая; он говорит, что они действуют по простоте и неведению и что Бог простит им за их простоту. Из слов Киприана: «Мы будем писать об этом прочим нашим сотоварищам, чтобы везде соблюдалось предание Господне, и чтобы нигде не было отступления от того, чему учил словом и примером Христос» – видно, что здесь дело идет о неправильном обыкновении, распространившемся во всем его церковном округе. Победоносные и сомнительные (?) аргументы Киприана, которыми он опровергает заблуждение, перебирать нет необходимости. Важнее знать, на чем опирались в своей практике враги церковного обыкновения. Что касается доказательств из св. Писания, то эти враги опирались на все те места Ветхого Завета, где обещевается вода, которую будут потом пить и которую, поэтому, будто бы нельзя относить к таинству крещения. Они ссылались на Ис. 43: 18–21: «Я в пустыне дам воду, чтобы поить избранный народ мой»; Ис. 48:21: «Не жаждут они в пустынях, чрез которыя Он ведет их. Он источает им воду из камня; разсекает скалу и льются воды (и пьет народ Мой)»; далее они указывали на евангельские изречения: Ин. 7:37–39: «Если кто жаждет, да приидет и пиет»; Мф. 5:6: «Блаженни алчущие и жаждущие правды» и проч. Все вышеприведенные изречения Киприан в полемике с указанными заблуждающимися относит ко крещению. Особенное значение заблуждающиеся придавали словам из Исайи (33:16): «Хлеб будет дан ему и вода у него не иссякнет» (ὔδωρ πιστόν– aqua fidelis). Это изречение, несомненно, было своего рода locus classicus для аквариев, когда они старались оправдать свою практику. Киприан не совсем прав, когда в опровержение этого доказательства аквариев, отрицает его отношение к делу и истолковывает его в смысле пророческого указания на таинство крещения. По-видимому, акварии в свою пользу ссылались и на евангельский рассказ о браке в Кане. Что касается Предания, на которое тоже опирались заблуждающиеся, то в этом отношении, судя по тому же письму Киприана, можно указать на следующее: эти лица ссылались, как на образец, на прежних епископов, по всей вероятности, на прежних карфагенских епископов. Киприан пишет: «Если кто из предшественников наших не соблюдал и не держался того, что сохранять заповедал нам Господь и своим примером и своим учением, то Господь» и пр. И еще: «Итак, возлюбленный брат, ни в коем случае не должно следовать обычаю некоторых – приносить воду в чаше Господней, хотя бы прежде нас и были люди, считавшие это законным. Их надобно спросить: кому они следовали? Если же должно слушать одного только Христа, то нам надлежит обращать внимание не на то, что вздумалось кому-либо делать прежде нас, а на то, что совершил Христос. Должно следовать не обычаю человеческому, а истине». Нет никакого сомнения, что в Северо-африканской церкви приверженцы совершения Евхаристии на воде опирались на древние и значительные авторитеты в доказательство своей правоты. Так шли дела в Северо-африканской церкви. Практика Северо-африканской и Азийской церквей указывает, что они имели за себя древность: указанный ритуал не встречался бы в III веке, если бы за ним не стояло древнейшего предания.

Извинившись за слишком длинное введение, причем, Гарнак выражает справедливое сомнение в том, он рассеял все недоумения читателя, он обращается к вопросу, указанному в самом заголовке его произведения и говорит: как смотрит на это Иустин? Не обозначает ли он при своем описании литургического акта хлеб и воду, как исключительные евхаристические элементы? Я не припомню, заявляет немецкий ученый, чтобы кто-нибудь в древнейшее или новейшее время предлагал себе подобный вопрос. С первого взгляда представляется, что знаменитая глава (какая именно: 65 или 67?) в Апологии Иустина ясно именует хлеб и вино, как евхаристические элементы. Но я надеюсь доказать – замечает Гарнак – что есть все основания подымать вышеуказанный вопрос и я думаю, что с большою вероятностию можно добиться правильного его разрешения. – Несомненно, что по отношению к учению об Евхаристии и по отношению к разъяснению евхаристической практики древнейшего времени церкви, 65–67 главы Апологии Иустиновой имеют великое значение. Но мы поставляем себе задачей, прежде чем войти в рассмотрение этого важнейшего места у Иустина, подвергнуть исследованию все другие свидетельства Иустина об Евхаристии, находящиеся в его творениях. Таких свидетельств прямого или косвенного значения – девять: семь в его «Разговоре с Трифоном» и два в Апологии. Здесь Гарнак считает уместным сделать замечание, что по его наблюдению и других ученых дошедший до нас текст творений Иустина заключает в себе интерполяции, между которыми встречаются и интерполяции тенденциозного характера. После этого Гарнак переходит к исследованию указанных им семи свидетельств из «Разговора» и двух из «Апологии».

В 41 главе «Разговора» говорится о «приношении пшеничной муки», что служит «прообразом хлеба евхаристического»; но о вине или воде при этом совсем не упоминается. В той же главе несколько ниже приводятся изречения, имеющие отношение к словам прор. Малахии 1, 10 и дал. о жертве, именно говорится: «Жертва хлеба евхаристии и также чаши евхаристии»; но о содержимом чаши ничего не говорится. В 117 главе того же «Разговора» (третье место из этого сочинения) есть речь о «сухой и жидкой пище» христиан, при принятии которой эти последние вспоминают о страданиях Христа. Но вода ли – вино ли употреблялось христианами в качестве «жидкой» пищи – об этом нет ни слова. Дело становится яснее, когда начинаем читать 70 гл. «Разговора» (четвертое место). Здесь цитируются следующие слова из Исайи: «Хлеб будет дан ему и вода его верная» (в русском, как мы видели выше, вместо последних двух слов читается: «У него не иссякнет». Ис. 33:16). Мы знаем, что эти слова приводятся и у Киприана. Сам Киприан относит указанные слова Исайи к таинству крещения, но мы можем утверждать, что акварии, против которых пишет архипастырь карфагенский, пользовались этими самыми словами как аргументом в свою пользу, усматривая здесь прямое предуказание Евхаристии. В таком же роде понимает их и Иустин. Следовательно, по его воззрению, «вода» в этом месте Исайи служит пророчественным указанием на Евхаристию, причем писатель не считает нужным входить в подробности, как совершенно лишние!

Три остальные (из семи) места из «Разговора» (гл. 52–54, 63, 69) и два из «Апологии» (гл. 32, 54) Гарнак объясняет вместе, а не в раздельности. Все они вращаются около прообразовательного смысла следующего места из книги Бытия (49:11): «Он (слова Иакова в благословении им Иуды) привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей. Моет в вине одежду свою и в крови гроздов одеяние свое». Стих этот – продолжаем рассуждения Гарнака – потому важен, что в позднейшее время отцы церкви относили его единогласно к Тайной вечери. В самом деле, отношение это так близко, что было бы непонятно, если бы кто-нибудь в древности упустил из внимания указанное соотношение. Посмотрим же, как было понято это место Иустином? Под «осленком и сыном ослицы», он разумеет в прооброзовательном смысле того осла и «жребя», которые имели место при торжественном входе Господа в Иерусалим; а под «одеждами, омытыми в вине и в крови гроздов» в том же смысле находит указание на крестные страдания Христа. Что же касается отношения разбираемого места к евхаристическому вину, то об этом Иустин молчит. Это отсутствие указаний Иустина при таких удобных случаях – на евхаристическое вино было настолько поразительно, что кто-то из позднейших переписчиков рассматриваемых мест из Иустина, решился пополнить пробел, прибегнув к интерполяции: именно в 54 гл. Апологии и 69 гл. «Разговора» Иустин речь ведет о том, что демоны, желая повредить откровенной истине, о которой они имели сведения, передавали ее язычникам, но в извращенном виде. Так, зная о пророчестве, заключающемся в вышеприведенном стихе книги Бытия, демоны научили язычников совершать мистерии Диониса, в которых дано было место и ослу. Для обозначения осла в греческом тексте Иустина употреблено то самое слово, какое было нужно: ὄνος. Но позднейшему переписчику казалось неприятным, что в тексте Иустина нет упоминания об евхаристическом вине, а потому там, где у Иустина стояло: ὄνον, он поставил вместо этого слова: οἰνον – «вино». Смысл и при такой замене в тексте сохранился. Так поступил интерполятор два раза. К такому изменению текста интерполятор пришел вследствие таких соображений: Иустину пришлось два раза проводить параллель (в вышеуказанных местах) между Христом (?) и Дионисом. В обоих случаях Иустин говорит о Дионисе (Вакхе), что он был «изобретателем» винограда (т.е. виноградного вина), и что в его мистериях играл роль и осел. В параллель этому о Христе же у него говорится только то, что Он совершил вход на осле, который будто бы пред этим был найден привязанным к винограднику; о том же, что Христос при совершении Тайной вечери приобщил учеников вином – здесь и мысли нет. В истории последних дней жизни Христа встречаемся с ослом; в мистериях Диониса тоже встречается осел! Затем, как было бы естественно, упоминая о винограде, упомянуть кстати и о виноградном вине в Евхаристии! И, однако же, Иустин молчит. Только впоследствии, в другие века, интерполятор восполнил этот пробел. Очевидно, замена в двух случаях слова: ὄνον словом: οἰνον – намеренная.

Из вышеприведенных рассуждений касательно свидетельств Иустина, Гарнак делает следующие выводы: 1) Иустин нигде в вышеприведенных случаях не упоминает о вине евхаристическом. 2) В 70 гл. «Разговора», хотя он и упоминает о жидком элементе Евхаристии, но говорит он здесь о воде, потому что, по его замечанию, «вода верная», о которой возвещается у пророка Исайи, указывает на евхаристическую чашу. 3) В тех случаях, где истолковываются Иустином известные слова благословения Иуды Иаковом (и где упоминается о винограднике и вине), совсем нет речи об Евхаристии, а ведется она о других предметах. 4) В тексте Иустина произвольно вставлено впоследствии два раза слово οἰνος вместо ὄνος, сделана фальсификация и таким образом создана параллель между Евхаристиею и мистериями Диониса.

После этого Гарнак переходит к рассмотрению важнейшего свидетельства Иустина, находящегося в 65–67 главах его Апологии. Здесь встречается – замечает Гарнак – пять мест, имеющих отношение к элементам Евхаристии. Из этих пяти мест два в исследуемом вопросе значения не имеют. Именно в гл. 66 говорится: «Не так, как обыкновенный хлеб и обыкновенное питие, принимаем мы это», и еще в той же главе: «И взял Он (Христос) также чашу». Оба эти места не имеют значения в вопросе, потому что здесь ничего не говорится о том, что содержала чаша или в чем состояло питие. Три остальные места читаются в разбираемом отделе Апологии так: «После приносится предстоятелю братий хлеб и чаша воды и смешения» (χράματος); потом: «Называемые у нас диаконами дают каждому из присутствующих принимать от евхаристического хлеба, вина (οἰνον) и воды; и, наконец: «Хлеб приносится и вино, и вода». (Первые два места читаются в 65 гл., а третье в 67). В этих трех местах заключается решение всего вопроса. С первого взгляда кажется, что эти места исключают всякое сомнение; но, однако же, нужно принять во внимание следующие соображения: в первом месте говорится: «чаша воды и смешения» – χράματος. Странный оборот речи! Κρᾶμα значит вино, смешанное с водой! Поэтому как нелепо звучит выражение: «чаша с водой и с вином, которое смешано с водой»! Можно утверждать, что выражения: «χράματος» – «смешения» в первоначальном тексте Иустина не существовало, и что оно внесено сюда впоследствии, чтобы поправить неприятное выражение «воды». Такое предположение очень вероятно, как скоро мы уже знаем, что в тексте Иустина сделана дважды поправка слова: ὄνον на слово: οἰνον. И, действительно, известна одна рукопись Иустиновой Апологии, где разбираемого слова не находится и где просто читается: «чаша воды» – и только. После этого едва ли встретится препятствие утверждать, что и в двух остальных местах 65–67 глл. Апологии слово: οἰνος есть позднейшая вставка. Вместо слов: «хлеб, и вино, и вода» в обоих случаях читалось просто: «хлеб и вода». Если же какой-нибудь скептик и после этого станет сомневаться, то пусть таковой, наконец, обратит внимание на следующее: в 66 гл. Апологии Иустин очень внушительно воспроизводит Христовы слова установления таинства (без упоминания, однако же, о «плоде лозном»), приводит изречение Христа: «Сие есть кровь моя», добавляет: «и подал им одним» (ученикам); и вслед за этим Иустин пишет: «То же самое злые демоны из подражания научили делать и в мистериях Митры, ибо при посвящении в мистерии, – как вы знаете или можете узнать – предлагается там хлеб и чаша с водою». Обратите внимание: хлеб и чаша с водою. – Надеюсь, замечает Гарнак, что я сдержал свое слово, давая обещание отыскать разрешение вопроса о составе евхаристических даров, по свидетельствам Иустина. Иустин описал христианское богослужение, в котором при совершении Евхаристии употреблялись хлеб и вода, а не хлеб, вода и вино. Его ученик Татиан (акварий) ничего нового не вводил.

Выше мы замечали – продолжает Гармак – что с первого взгляда представляется, как будто бы аскетические воззрения служили основанием к замене вина водою в Евхаристии; но такое объяснение нельзя признать вполне удовлетворительным, как скоро примем во внимание, что рассматриваемая практика имела широкое распространение, – чуть ли даже она не была правилом в церкви. Поэтому, появление ее нельзя уже объяснять одними аскетическими тенденциями. Большое значение в этом случае имела, как мы думаем, традиция. Чтобы глубже определить причины, вызвавшие разбираемую практику, мы соберем воедино весь материал исторический, сюда относящийся. Затем читатель находит у Гарнака 4-ре § под литерами: А, B, C, D. В первом § собраны свидетельства древности, говорящие о вине, или воде и вине в Евхаристии, во втором – говорящие просто о чаше или питии, в третьем – о воде, в четвертом – лишь о преломлении хлеба с умолчанием о чаше. Все эти свидетельства заимствованы из новозаветных Писаний и церковных авторов до конца III века. Разумеется, в вопросе имеют главное значение свидетельства третьего и четвертого параграфов. Этих свидетельств мы выписывать, впрочем, не станем. А сообщим лишь те результаты, к каким приходит Гарнак на основании всех собранных им свидетельств, указанных нами выше. Чему научает этот обзор свидетельств, спрашивает этот ученый. Я думаю – отвечает он же, что обзор довольно ясно говорит. Учреждение Господом Евхаристии первоначально понималось так, что оно не связывалось обязательно только с хлебом и вином, а вообще с пищей и питием (!!), т.е. с обыкновенной трапезой. Очень простая трапеза состоит из хлеба и воды. Многие бедные имеют только хлеб и воду; но и это все же трапеза, а потому она может быть (!!) и Евхаристией. Самый неизбежный элемент трапезы – хлеб; содержимое же в чаше может видоизменяться. Поэтому-то в свидетельствах об Евхаристии чаще всего встречаем указание на хлеб. Питие только сопровождает вкушение хлеба: питие само не есть пища, а только добавок к ней. Что выбирается для пития – это дело второстепенное. Следовательно, элементами Евхаристии служат хлеб и чаша (но не необходимо чаша вина) (!!). Что и в древнейшие времена христианства рассуждали совершенно так же, в этом вполне убеждаемся на основании свидетельств ап. Павла. Павел в самом важном месте своих писаний говорит лишь о хлебе и чаше (1Кор. 10:16, 11: 23–28). Он предположительно говорит, что вино употреблялось при совершении агапы в Коринфе (1Кор. 11:21); но, с другой стороны, он сравнивает питие (?) с питием воды Израильтян в пустыне (1Кор. 10:3) и совершенно решительно говорит: «Лучше не есть мяса, не пить вина» (Рим. 14:21). Недостойная уловка утверждать, что будто при этом исключается евхаристическое вино. Если Павел восхваляет воздержность от вина, то этим он рекомендует воздержность от него и в Евхаристии. Следовательно, он признавал, что хлеб и чаша воды достаточны для Евхаристии. Мы не должны поэтому удивляться, что позднее в самом Риме (по свидетельству Иустина) Евхаристия совершалась на хлебе и воде. Павел, впрочем, предоставил свободу в данном случае. Древнейшая церковь не была подзаконною. Такое же свидетельство дают четыре евангелиста (!!).

Гарнак для полноты своего очерка входит в краткое рассуждение и о том, почему распространенный, по его суждению, обычай совершать Евхаристию на воде – начал падать и уступать место теперешнему обычаю. Вот его мысли по этому поводу: около 150 года церковь ведет сильную борьбу с гностицизмом, особенно с дуалистическо-аскетическою его формою; в то же время заканчивается образование канона Новозаветного, причем писания апостольские стали считать священными и по их букве – все это располагало церковь в скором времени урегулировать тот вид евхаристических даров, который известен в наше время.

Таково содержание обозренного нами трактата Гарнака об Евхаристии.

2) Zahn. Brot und Wein im Abendmahl der alten Kirche (Хлеб и вино в Евхаристии древней церкви). Erlang. Und Leipz. 1892.

В известном памятнике древности – Климентины выражается правило, что в явлениях человеческого мира сначала начинает господствовать зло, а потом добро неизменно сменяет и преодолевает его. Прилагая это правило к историческим явлениям христианского времени, Климентины повествуют о том, как сеял семена ереси и заблуждения Симон волхв, и как по следам его всюду шествовал истинный апостол – Петр и, искореняя посеянное Симоном, насаждал пшеницу чистого христианского учения. Нечто подобное видим на примере Гарнака и Т. Цана. Гарнак, как мы сказали выше, служит запевалой в теперешних богословских спорах в Германии. Но лишь только Гарнак выступит в свет с каким-нибудь парадоксальным богословским мнением, как Цан, вслед за тем непременно выпускает книгу или пишет журнальную статью в опровержение новшества Гарнакова и для утверждения так называемых ортодоксальных протестантских убеждений. Неизменность такого чередования явлений невольно напоминает древнее сказание о Симоне и Петре. В вопросе об Евхаристии древнего времени Цан остался верен себе и своей миссии – идти по следам Гарнака и искоренять посеваемое этим последним. Вышепоименованное сочинение Цана написано прямо против Гарнака.

Свою брошюру Цан начинает жалобой на то, как сильно изменился характер богословских немецких работ настоящего времени по сравнению с недавним прошедшим. В средине текущего века в Германии писали обширные труды по истории учения о Лице Христа, о Троице, учения об искуплении, об Евхаристии. Теперь же, в последние десятилетия, историческое исследование мало имеет дела с мыслями, какие выражали отцы и учителя церкви, а больше занимается самыми предметами, материал для которых можно находить в писаниях указанных лиц: пишут – историю символа, историю церковного управления, христианских нравов и др. К таким писателям Цан причисляет и Гарнака.

Цан начинает разбор Гарнака прямо с его суждения о свидетельствах Иустина касательно Евхаристии. Гарнак придает большое значение тому. Что в словах Иустина по поводу известного благословения Иуды Иаковом совсем нет указаний на евхаристическое вино. Цан же находит, что в этом нет ничего удивительного. Иустин здесь совсем не говорит об Евхаристии, а не говорит потому, что и не думал говорить об этом предмете. И это неудивительно, потому что многие церковные писатели того времени, имея дело с тем же текстом из книги Бытия поступают так же, как и Иустин. Ириней Лионский цитирует этот самый текст (Быт. 49:11), не вдаваясь ни в какие подробности; Климент Александрийский выражение: «виноград» в этом же тексте истолковывает в применении к Логосу, Христу, а плод винограда – вино – в применении к крови Христовой. Об Евхаристии же этот писатель ничего не говорит при этом случае. Ипполит Римский дает довольно подробное объяснение благословения Иуды Иаковом, не касаясь ни одним словом Евхаристии. Ориген, объясняя это же благословение, держится тех пределов, которых держался Иустин. Значит, нельзя выводить никаких заключений из того, что Иустин молчит об евхаристическом вине, при истолковании благословения Иуды. – Что касается двукратной «замены» в некоторых рукописях слова: ὄνον выражением: οἰνον, то Цан вполне согласен с тем, что эта замена не основательна. Другие критики Гарнака идут этим же путем2. Происхождение рассматриваемой интерполяции, по Цану, отнюдь не следует объяснять тенденциозными целями, как думает Гарнак. Дело было гораздо проще. Гарнак между прочим пишет: «Известно, что осел считался священным в культе Диониса» (Вакха). Но это известно берлинскому профессору, и могло быть неизвестно какому-нибудь монаху 5–8 века, читавшему и переписывавшему Иустина. Ему, напротив, очень хорошо было известно, что Дионис бог вина: если бы даже он этого и не знал, то мог узнать из слов самого же Иустина, находящихся в этом же месте, но несколько выше. А зная это, переписчик очень легко мог сделать безтенденциозную поправку, заменив непонятного для него «осла» почти неизбежным выражением «вино», тем более, что греческое начертание того и другого названия почти одинаково. Называть такого невинного справщика фальсификатором – просто значит клеветать на него.

Затем Цан переходит к разбору мудрований Гарнака по поводу знаменитых 65–67 глав Апологии, где изображается древнейший вид совершения литургии. Между тем как в «Разговоре» Иустин всегда говорит только неопределенно о хлебе и чаше, и один раз о «сухой и жидкой пище», в Апологии в указанном месте, он трижды говорит о содержимом чаши. Здесь больше всего вводит в соблазн Гарнака выражение Иустина: «хлеб и чаша воды и смешения». Но соблазниться тут не чем. Правда, это выражение не стройно, но оно не невозможно. Оно могло быть подлинным выражением самого Иустина (а не вставкой). Κρᾶμα (смешение), по этимологическому значению может означать «примешение, прибавку вина». А в таком случае вся фраза получает правильный смысл. Если что особенно бросается в глаза при чтении 65–67 гл. Апологии, то это следующее: здесь в трех случаях выразительно упоминается вода, как элемент Евхаристии, а при одном случае вода упомянута наперед вина, причем вино является как бы добавкой к воде. Это, несомненно, бросается в глаза, но находит достаточное для себя объяснение. Во-первых, известно, что вообще во времена древней церкви при совершении Евхаристии употреблялось вино, сильно разбавленное водою (в древности никогда вино и вода не смешивались в равных долях, а обыкновенно вода относилась к вину, как 3:1 или 2:1 и в крайнем случае 3:2). Во-вторых, как известно, во времена гонений, на христиан сыпались разного рода клеветы, между прочим о них говорилось, что будто на своих братских трапезах (и при Евхаристии) они упивались и позволяли себе постыдные действия. Поэтому, апологету, в интересах защиты христиан, приходилось очень осторожно говорить о вине. Он так и поступает: говорит о хлебе и чаше воды с некоторою примесью вина – и только.

Цан для опровержения неправильных воззрений Гарнака на свидетельства Иустина, указывает на следующие обстоятельства: Климент Александрийский, учителя коего были современниками Иустина, и Ириней, имевший уже не детский возраст, когда Иустин писал свои сочинения, прямо считали совершение Евхаристии на воде – ересью, а не «правилом церкви», как должны бы они думать, сообразно предположениям Гарнака. Указывает Цан вот еще на что: в древности при устроении агапы употреблялось вино, а так как Евхаристия соединялась с агапою, то устранение вина при совершении первой немыслимо.

Особенно подробно занимается критик Гарнака разбором свидетельств ап. Павла, которыми так злоупотребляет берлинский профессор. По словам Гарнака, Павел чуть ли не считал воду таким элементом, который мог заступать место вина в Евхаристии. Для доказательства этого положения Гарнак ссылается на то, что при одном случае апостол «сравнивает питие (при Евхаристии) с питием воды Израильтянами в пустыне». Цан опровергает Гарнака в этом случае тем, что сводит мысль его к абсурду. Известно, что Павел говорит: «Все (вы, христиане) крестились в Моисея в облаке и в море» (1Кор. 10:2), сравнивая переход чрез Чермное море с христианским крещением. Между тем несомненно, что Израильтяне переходили море сухими ногами и столб облачный тоже не орошал их. По методу же Гарнака из указанного сопоставления следовало бы делать заключение, что апостол равнодушно стал бы смотреть и даже счел бы делом позволительным, если бы крещающий привел крещаемого к воде, поставил бы его подле нее, а потом объявил бы, что этот последний омылся от грехов и возродился банею пакибытия. К сравнениям нужно относиться благоразумно – хочет сказать Цан в назидание Гарнака. Этот же критик разбирает выводы, сделанные берлинским профессором из слов Павла: «Хорошо не есть мяса, не пить вина». Апостол в этом случае, как справедливо рассуждает Цан, говорит не о том, что никто из христиан не должен бы есть мясо и пить вино, а только о том, что если кого из слабых братий соблазняет ядение мяса и питье вина, то лучше было бы ревностным христианам не делать этого, но исключительно для устранения соблазна. Речь идет у апостола о частной жизни христиан, причем Евхаристия здесь совершенно исключается. Евхаристия есть общественное действие, совершаемое по прямой заповеди Христа; в указанном же случае (Рим. 14:21) апостол говорит о действовании отдельных лиц и касается такого вопроса, относительно которого нет заповеди в учении Христа. – Гарнак много значения придает тому обстоятельству, что Павел (как и многие другие) говорил не о хлебе и вине, а о хлебе и чаше, так что будто бы выходит, что апостол не придает веса самому содержимому в чаше. Но ведь совершенно так же поступают и четыре евангелиста, описывающие совершение Тайной вечери и установление Евхаристии на хлебе и вине. Здесь читается: Иисус взял хлеб, Иисус взял чашу. Спрашивается: да как же иначе могли выразиться повествователи? Хлеб так легко взять в руки, а вино взять в руки нельзя. Можно взять в руки только сосуд, в котором налито вино. Что в чашу вливается вино, это знал всякий ребенок в Израиле; и не было надобности беспокоиться о том, что ученики Христовы или позднейшая церковь слова Господа о чаше отнесут к сосуду, а не к содержанию его. Ап. Павел, Иустин, Ириней, говоря о хлебе и чаше, вместо хлеба и вина – очевидно пользуются привычными оборотами, заимствованными из евангелий. – Напрасно также Гарнак придает преувеличенное значение тем свидетельствам древности, где говорится об одном евхаристическом хлебе, без упоминания вина и чаши. В этих случаях хлеб обозначает весь состав Евхаристических даров. Ведь, говорится же в других свидетельствах об одной лишь чаше, с умолчанием о хлебе? Будет ли кто отсюда делать заключение, что чаша – главное в Евхаристии, а хлеб нечто второстепенное и даже не нужное? Для того чтобы не соблазняться упоминанием одного хлеба при обозначении Евхаристии, нужно знать, что у Евреев хлеб был символом всей вообще пищи, ядение хлеба у них значило – обед; о смысле еврейского слова хлеб достаточно можно ознакомляться по четвертому прошению молитвы Господней.

Если в церковных кругах встречалось совершение Евхаристии на воде, то это было проникновение сюда энкратических идей. Но во всяком случае этот обычай в кругах церковных встречался очень редко. Пример совершения Евхаристии в недрах церкви на воде Гарнак хочет видеть в мученике пресвитере Пионии (III в.). Но еще вопрос: когда о нем говорится, что он с молитвою принимал святой хлеб и воду, то нужно ли здесь разуметь Евхаристию? Пионий совершает это действие не в церкви, а в своем жилище – это раз. Далее: о какой молитве говорит источник? Об евхаристической ли? Нет, скорее об обыкновенной утренней молитве (дело было утром). Да и есть ли основание под хлебом разуметь хлеб Евхаристии? Правда, он именуется святым; но, во-первых, это могла быть частица Евхаристического хлеба, принесенная Пионием из церкви в дом (что случалось в древности); само собой понятно, что он принял ее утром с водой, а не вином, и само собой понятно, что подобное действие не есть совершение Евхаристии. Во-вторых, и обыкновенный хлеб мог быть назван святым в отличие от идоложертвенных яств, о которых говорится выше и ниже в источнике. Может быть, то был простой завтрак3. – Нужные для него доказательства Гарнак старается отыскать в известном 63 письме Киприана, где он усматривает следы распространенности в церкви обычая совершать Евхаристию на воде. Цан, опровергая Гарнака, указывает на то, что приверженцы сказанного обычая, судя по Киприану, были какие-то люди безъименные; изобретатели того же обычая в древности, как видно из того же Киприана, были тоже какие-то анонимы; об основаниях практики мы в существе дела тоже ничего не знаем. Все дело представляется довольно темным. Ясно одно: совершителями Евхаристии на воде были какие-то сектанты, пришедшие к указанному обычаю, вследствие отвращения к вину, вследствие чрезвычайного самоотречения.

Обращаемся к другому критику Гарнака.

3) Iülicher. Zur Geschichte der Abendmahlsfeier in der äitesten Kirche (к истории совершения Евхаристии в древнейшей церкви): Theologische Abhandlungen. Freiburg i. B. 1892.

Июлихер принадлежит к приверженцам и почитателям учено-теологической деятельности Гарнака, тем не менее, это не мешает первому стать в ряд его оппонентов по вопросу о составе евхаристических даров древнего времени. В изложении критики Июлихера постараемся быть краткими, тем более, что во многих случаях он примыкает к возражениям, сделанным Цаном.

Автор заявляет, что к составлению своего трактата он вызван был появлением в свет «ученого, умного и подкупающего» трактата Гарнака по поводу древнейшей Евхаристии. Свои заметки автор начинает с критики суждений Гарнака о свидетельствах Иустина. Берлинский профессор пишет: «Если исключить спорные места в 65–67 главах Апологии, то открывается, что Иустин нигде в своих творениях не говорит о вине евхаристическом». На это Июлихер отвечает: «Но если мы и из сочинений Тертуллиана (более позднего писателя) возьмем отделы, равные по объему с теми, какие подвергнуты рассмотрению Гарнаком, то результат будет тот же» (т.е. отрицательный). Иустин – добавляет критик – имел в виду такую публику, которая (разумеются язычники) мало интересовалась содержимым в евхаристической чаше, как она не интересовалась и тем, из чего состоял и евхаристический хлеб. – Иустина Гарнак привлекает в качестве свидетеля в пользу своих предположений, имея в виду, конечно, главным образом Рим, где действовал апологет. Но мы, идя вслед за Гарнаком, должны бы были утверждать, что та же практика существовала и в Азии. В противном случае Поликарп Смирнский, посетивший папу Аникиту (во II в.) должен бы придти в изумление от евхаристической практики в Риме. Но, как известно, он с миром пришел в Рим и с миром оставил его. Уже не нужно ли предполагать того, что в то время и в самом деле представители церкви не интересовались вопросом: что заключает чаша – воду или вино? Но мы имеем двух важных свидетелей, которые прямо называют отступлением от правила – приношение Евхаристии на воде – говорим о Клименте и Иринее. И откуда Ириней мог заимствовать такой взгляд на Евхаристию? Конечно, из Азии, откуда он был родом и из Рима, с которым он был в сношениях.

Нельзя отрицать того, что встречались общины, которые совершали Евхаристию на хлебе и воде, но они руководились в этом случае и ипераскетическими и дуалистическими своими воззрениями. Думать же, как хочет того Гарнак, что будто подобные акварии опирались в своей практике на церковное предание – невозможно. Если энкратиты со своим известным обычаем совершать Евхаристию на воде, вынуждены были отделиться от кафолической церкви и образовать отдельную секту, то ясно, что они не могли участвовать при совершении литургии, в том виде, как она происходила здесь – не тревожа своей совести, а с этим ясно и то, что предание церкви не давало основания для рассматриваемой практики энкратитов. То обстоятельство, что акварии, судя по Гарнаку, очень энергически отыскивали основания для своей практики с словах св. Писания, указывает, что церковное предание было не в их пользу. Очевидно, что церковь в своей практике опиралась на древнее предание, а акварии, как нововводители должны были заново искать для себя подкрепления в Писании. Впрочем, нужно сказать, что Гарнак иногда влагает в уста аквариев такие свидетельства из Писания, какие к делу не относятся. Так, по его словам, акварии (Татиан) обращали в пользу своей евхаристической практики изречение Амоса: «Вы назареев поили вином и пророкам приказывали: не пророчествуйте», но в действительности акварии ссылались на это место из Амоса для защиты своего домашнего обыкновения не пить вина.

Июлихер не придает значения и тем соображениям Гарнака, которые он основывает на известном 63 письме Киприана. Он находит, что число тех африканских епископов, которых опровергает Киприан, как усвоивших себе практику аквариев, крайне было ограниченно: их было два-три. О всем этом деле мы, конечно, теперь ничего бы не знали, если бы случайно не сохранилось для нас 63 письма Киприана. Да и мало ли происходило странных вещей в разных отдаленных уголках вселенской церкви? Неужели «церковь» должна нести ответственность за все эти явления? Гарнак думает, что приверженцы противоцерковной практики в Африке были людьми выдающимися, так как они очень заботливо исследовали Писание в своих интересах; но Июлихер считает это воззрение преувеличенным. Киприан не раз называет их простецами и невеждами. Нельзя быть уверенным и в том, что все те места Писания, какие могли быть обращены в пользу аквариев и над которыми оперирует Киприан, в самом деле найдены и указаны африканскими аквариями. Киприан и помимо своих аквариев, из разных источников, мог знать те же изречения и применить их к делу полемики. Напрасно Гарнак старается утверждать, что будто бы в Африке было много епископов, державшихся практики аквариев. Киприан не дает оснований для такого вывода. Правда, экземпляры своего полемического письма против аквариев он решился разослать к прочим африканским епископам; но это свидетельствует только о том, что явление было ново для Киприана и он хотел положить пределы для его распространения.

Глава 26 Евангелия от Матфея – говорил автор – ясно свидетельствует, что Тайная вечеря совершена на хлебе и вине; поэтому, никак нельзя допускать, чтобы церковь без какой-нибудь крайней необходимости отступила от прототипа Евхаристии. Если же в Африке некоторые православные общины вздумали совершать Евхаристию на воде, то единственно потому, как можно заключить из слов Киприана, что члены их считали неловким употреблять вино в раннее утро, когда совершалась литургия; и значит, если бы литургия совершалась вечером, как было в первом веке, то акварии – очень возможно – ничего не стали бы иметь против употребления вина.

4) Funk. Die Abendmahlselemente bei Iustin (Евхаристические элементы, по Иустину): Theolog. Quartalschrift, 1892, Heft 4.

Функ – католический профессор богословия. Статья его в указанном журнале направлена против Гарнака. Функ писал после Цана, а потому часто просто ссылается на этого последнего, не входя в подробности. Предметом его критики служат лишь соображения Гарнака, построеваемые им на основании свидетельств Иустина.

При изучении Иустина, я – говорит автор – пришел к противоположным выводам по сравнению с Гарнаком. Этот последний придает большое значение словам из Исайи (33:16), приводимым Иустином в «Разговоре»: «Хлеб будет дан ему и вода его верная». Действительно, очень странно, что это место прилагается Иустином к Евхаристии и притом без всяких объяснений. Но впечатление это ослабляется, если примем во внимание следующее: применяя указанное место к Евхаристии, Иустин говорит о хлебе евхаристическом, а о воде не упоминает, вместо которой он говорит вообще о чаше. Далее, нужно сказать, что Иустин в своих истолкованиях пророчеств не особенно определенен и точен. Он довольствуется указанием немногих точек соприкосновения между ветхозаветным предсказанием и его исполнением в Новом завете. Поэтому апологет мог находить соотношение между вышеприведенными словами из Исайи и таинством Евхаристии, хотя в этом последнем употребляема была не одна вода, а еще и вино.

Гарнак много остроумия тратит, рассуждая по поводу Иустиновых толкований известного текста, заключающего благословение Иуды Иаковом: «Он привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей. Моет в вине одежду свою и в крови гроздов одеяние свое». Иустин, как известно, первую половину этого стиха относит к торжественному входу Христа в Иерусалим на осляти; а вторую к Его страданиям. Рассматривая это истолкование, Гарнак удивляется, почему апологет не относит этого ветхозаветного пророчества к христианской Евхаристии, как делали другие толкователи этого места, и выводит отсюда заключение, что апологет мыслил Евхаристию без вина, иначе он-де воспользовался бы разбираемым местом, применив его к евхаристической жертве. Функ со своей стороны замечает, что толкование Иустина имеет свои несомненные достоинства, хотя о деталях его толкования каждый волен думать, как ему угодно. Но во всяком случае Иустин поступил правильно, не относя указанного места к Евхаристии. Его молчание в этом случае имеет все основания. В самом деле: в словах благословения Иуды нет упоминания о хлебе, умалчивается о воде – как же относить их к Евхаристии? Мало того: самое вино упоминается здесь не в прямом смысле, ибо во второй части одного и того же предложения заменяется словами: «кровь гроздов». Поэтому, нисколько не удивительно, если Иустин – да и не один он – не относит разбираемого текста к Евхаристии, в качестве пророчества.

Разбирая свидетельства Иустина в 65–67 глл. его Апологии – «этом драгоценном описании евхаристического богослужения», Гарнак обращает внимание на то, что здесь дважды поименовываются, кроме хлеба и воды, οἰνος (вино) и один раз χρᾶμα (смешение); но так как выражение χρᾶμα он считает позднейшей вставкой, то это дает ему основание предполагать, что и οἰνος в прочих двух случаях тоже не более, как позднейшая вставка. Возникает вопрос: правда ли, что χρᾶμα позднейшая вставка? То справедливо, что чтение χρᾶμα подле слова ὔδωρ почти нескладно. Но что ж из этого? Ведь остается непонятным, почему бы интерполятор выбрал это не совсем складное слово? Почему бы ему вместо этого слова не вписать ясное: οἰνος (вино), если он хотел внести в речь именно это понятие? Трудность остается неразрешимою4.

Нужно утверждать, что выражение χρᾶμα принадлежит самому Иустину. Правда, оно несколько нескладно, но никто и не станет требовать от этого апологета изящества языка: Иустин не претендует на это. Достаточно будет, если мы найдем это выражение лишь сносным, а таким признать его возможно; тем более, что Дюшен (Duchesne) в Bulletin critique (1891, p. 282) замечает, что в греческом народном языке близкое по созвучию слово: χραςἰ означает прямо вино. Иустин, очевидно, употребляет спорное слово в этом последнем значении.

Много и других замечаний делает Функ против Гарнака, но и приведенного достаточно, чтобы судить о силе полемики этого Гарнакова критика.

________________________

Цану, первому своему критику, Гарнак отвечал (Theolog. Literaturzeitung, 1892, № 15), а прочим – нет. Как понимать это нежелание Гарнака отвечать и прочим критикам, исключая Цана? Думать ли, что он счел их замечания не стоящими внимания, или же он нашел их очень дельными? Полагаем, что не сделаем большой ошибки, предположив последнее, тем более, что и ответ Гарнаку Цану не силен, – таким находят его и критики берлинского ученого (напр. Функ).

Гарнак, отвечая Цану, ставит в упрек ему то, что будто он хочет «разрешать исторические вопросы путем силлогизмов». Что ж отсюда? Неужели логика не нужна историку? Сам Гарнак в своей антикритике влагает в уста аквариев следующее рассуждение: «Господь (в Кане) из воды соделал вино; значит Его вино, а поэтому и вино христиан есть вода». Читая эти строки, невольно скажешь: иному историку не мешало бы побольше уважать логику. Заканчивая свой ответ Цану, Гарнак спрашивает: «О чем, собственно, спорим мы? Я никогда не отвергал, что и вино также всегда (stets) употреблялось (в Евхаристии). И опять спрашивает: «О чем же мы спорим?»

В самом деле, о чем они спорят?!

* * *

1

См. изложение современного спора в Германии о символе Апостольском в ноябрьской и декабрьской кнн. «Богословского Вестника» за 1893 г.

2

Непонятно, зачем Гарнак подымает шум из-за подмены слова: «осел» словом «вино». Правильное чтение восстановлено уже давно. Даже в русском переводе творений Иустина И. А. Преображенского (М. 1864 г.) рассматриваемые места читаются правильно. Восстановление текста уже сделано и не возбуждает никаких затруднений.

3

Нужно заметить, что, напротив, другой критик Гарнака (Функ) соглашается с этим последним в воззрении на действие Пиония.

4

Неразрешимой она остается для инославных, а не для нас, совершающих литургии по древним служебникам Церкви, из коих, как и из современной практики нашего богослужения, следует, что свидетельство Иустина должно понимать буквально: пред причащением вода (теплота) смешивалась не с вином, а с вином, разведенным водою (χρᾶμα). Это вторичное смешение имеет основание в предании о том, что на Тайной Вечери Господь, взяв чашу, растворил водою, как читается в литургии Василия Великого. – Прим. цензора.

Источник: Лебедев А.П. Неожиданный спор между немецкими учеными о составе евхаристических даров древнейшей церкви // Богословский вестник. 1894. Т. 1. № 2. С. 282–305.